Любовь и смерть - Элис Вайлд

обвожу рукой пространство вокруг нас, – моя реальность, мой разум, моя душа, обнаженная полностью. Все эти воспоминания станут реальными не только для меня, но и для тебя, когда мы расстанемся.

Она отходит и отпускает мою руку, это ее движение острым кинжалом отдается в сердце.

– Зачем?

– Я просто хотел побыть с тобой еще немного, пока не стало слишком поздно.

– Пока не поздно? О чем ты? Что происходит?

– Я умираю, моя дорогая смертная.

Она качает головой, широко раскрытые от изумления голубые глаза темнеют и недоверчиво смотрят на меня.

– Почему ты говоришь такое?

– Потому что это правда… Вместе со мной здесь заперт еще один, и мое тело, моя душа не может больше выдерживать его присутствия.

– Так, значит, он тоже здесь?

– Да.

– Ничего не понимаю. Как это произошло?

– Мне бы следовало обвинить Антероса, но во всем виноват я сам. Брат предупредил меня, что Аид намерен использовать твоего отца против тебя на суде, и я не мог допустить этого.

– О чем ты говоришь?

– Разве это было не очевидно? – удивляюсь я. – Я принял его облик. Я занял его место во время суда.

Она хмурится и медленно качает головой.

– Но если ты заменил его, то почему его душа заперта здесь, с тобой?

Несколько раз моргнув, я наконец осознаю произошедшее недоразумение.

– Моя дорогая, здесь со мной заперта не душа твоего отца. – Я делаю паузу, еще не готовый произнести его имя, которое положит конец этому мгновению между нами.

– Тогда о чьей душе ты говоришь?

Глубоко вздохнув, я отвечаю:

– О душе Смерти.

– Смерти? Он здесь?

Когда я слышу это имя из ее уст, меня охватывает дрожь. Она живо воскрешает в моей памяти облик Смерти, подобно древнему богу, вдруг пробудившемуся ото сна. Я понимаю, что времени у нас почти не осталось.

– Да.

– Я могу поговорить с ним?

– Нет. – Я вижу, что она расстраивается, и на душе становится тяжело. Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как легко может вывести меня из равновесия.

– Почему? – спрашивает она, и чувства недоверия и предательства накрывают меня сокрушительными волнами. – Тогда почему ты привел меня сюда на самом деле, Эрос?

Я едва выношу ее вопросы и взгляд глаз, что сужаются, останавливаясь на мне. С одной стороны, я благодарен, что не могу сделать так, чтобы она встретилась с ним здесь; но, с другой, даже если бы мог, то не допустил бы этого.

Здесь, в моем святилище, где она принадлежит только мне.

– Если ты встретишься с ним, мы все погибнем. Я еще жив, но с трудом держусь. Мой разум… мое тело не выдержат тяжести его души, – пытаюсь объяснить. – Я боролся, чтобы выстоять, боролся, чтобы перенести его сюда, но я не могу сдерживать его вечно, Хейзел. Душа Смерти должна быть отделена от моей и возвращена в его собственное тело, иначе мы умрем вместе.

– Что я могу сделать?

Я подхожу ближе, беру ее за руки и разворачиваю лицом к себе, отчаянно желая, чтобы она запомнила мои слова.

– Найди Гипноса, передай ему в точности все, что я скажу тебе. Он поймет, что делать дальше. Ты должна доставить к нему оба наших тела, и воссоединить душу Смерти с его собственным телом. Сделать это любой ценой.

– Что значит «любой ценой»?

– Это не мне решать и не мне тебе говорить, – отвечаю я. – Ты узнаешь… когда придет время, ты сама узнаешь, какой выбор тебе предстоит сделать, и сделаешь его.

– Почему ты так уверен в этом?

– Не забывай, Хейзел, я видел твою душу.

Воздух дрожит от напряжения.

– Я могу спасти тебя.

Как будто я и правда достоин спасения.

По ее щекам катятся крупные непрошеные слезы, и я улыбаюсь ей.

– Я знаю. Я знаю, ты справишься, моя дорогая смертная, – тихо говорю я и наклоняюсь к ней, чтобы сцеловать слезы с ее лица. Ее печаль горька, но я чувствую в них сладость, ее тепло, что все еще живо.

– Обещаю, – твердо говорит она, и каждое ее слово истинно. – Я сделаю все, что ты попросил. Я найду способ спасти вас всех.

Боги, как я люблю ее за то, что она думает, будто все так просто.

Еще одна волна дрожи, тяжесть всего мира давит мне на плечи.

– Нет, даже бог не может давать такие обещания, – решительно возражаю я, крепче сжимая ее руки. – Я вынужден отклонить его. Отказываюсь связывать тебя невыполнимым обязательством.

Ее лицо расплывается перед глазами, утекая из памяти, хотя я очень стараюсь удержать его в сознании. Не дать своему разуму обрушиться на нас обоих.

– Я…

Края моего сознания трескаются.

– Время пришло. Тебе пора.

– Эрос…

Мне радостно слышать свое имя из ее уст. Я вслушиваюсь в ее голос, стараясь навсегда запомнить этот звук, чтобы он прочно поселился в глубине моего разума, в моей душе.

Я отказываюсь быть ее концом.

Вдали слышен грохот, осколки воспоминаний рассыпаются в пыль, стремительно приближаясь.

– Помни меня, – спокойным голосом прошу я, делая вид, что все в порядке. – Когда придет пора сделать выбор, помни, что я любил тебя. И больше я ничего не прошу.

Земля уходит из-под ног. Время вышло.

Я нежно целую ее лоб в последний раз, а потом резко толкаю ее назад, за перила балкона, прочь из моего разума. Я трачу на этот рывок последние силы.

Мрамор трещит под ногами, шторы рвутся в клочья, небо раскалывается на части у меня над головой, лепестки превращаются в пепел.

Иллюзия разрывает саму себя, превращаясь в руины.

И я падаю, не в воспоминания или сны, а в тишину и тень, где я ничего не чувствую.

Ничего не вижу.

17

Аид

Я скрежещу зубами, ярость разгорается вокруг меня синим пламенем.

Подъем должен был быть простым, если не безболезненным, но, похоже, Судьбы снова взялись за старое. В отличие от лесов за пределами Аглаи, этот не подчиняется ни мне, ни одному другому богу Подземного мира.

Даже Персефоне.

Теперь мне остается только проклинать этих старух.

Я уже шесть раз пытался подняться вверх, но тщетно. Извилистая тропа всегда вела ввысь, но неизменно возвращала меня к подножию горы.

Вдали слышится карканье трехглазых воронов, смеющихся над моей неудачей. Но им недолго осталось веселиться, я скоро сожгу их деревья. Я отомщу им. Отомщу всем, как только стану Богом Всех Живых и Мертвых.

Они думают, что смогут меня перехитрить? Что гора защитит их от выполнения своей части договора?

Я горько смеюсь над этим.

Значит, они все-таки боятся меня.

Если ведьмы-Мойры отказываются позволить