Любовь и смерть - Элис Вайлд

По мере приближения я понимаю, что он выглядит еще хуже, чем мне казалось издалека.

Увидев отца вблизи, я лишаюсь дара речи и резко наклоняюсь вперед. К горлу подступает тошнота, но я сдерживаю ее.

Охваченная гневом, снова обращаюсь к Церберу и Персефоне.

– Кто это с ним сделал? – строго спрашиваю я, глядя на окровавленную одежду адского пса.

– Что? Неужели ты думаешь… – начинает он и поднимает руки вверх, как будто сдаваясь. – Клянусь собственной жизнью, Хейзел, я не трогал его. Он сделал это сам.

– Я не верю тебе. Отец никогда бы…

– Хейзел, взгляни на его руки.

Я в еще секунду гневно смотрю на него, а затем медленно перевожу взгляд на отца. От увиденного сжимается сердце. С костяшек пальцев содрана кожа, окровавленные ногти обломаны.

– Стать призраком непросто, – замечает Цербер, машинально проводя большим пальцем по длинной, не до конца зажившей ране, которую я замечаю только сейчас. – Я очень старался доставить его сюда целым и невредимым.

Теперь я начинаю понимать, что это отец ранил адского пса, а не наоборот, несмотря на то что сейчас он кажется таким беззащитным.

– Благодари богов, что твой отец быстро устал, иначе бы от него ничего не осталось, – добавляет Персефона.

– Богов тут не за что благодарить, – бурчит Цербер.

– Постой, так его не удерживали здесь силой?

– Нет, – немного подумав, отвечает он.

– Где он был?

– Возможно, о некоторых вещах лучше не знать, – отвечает повелительница.

– Но я должна знать.

– Твой отец… – начинает Цербер и тут же замолкает, нахмурившись и сжав зубы, но потом продолжает: – Персефона нашла твоего отца в неохраняемой яме за пределами города.

– Я бы не смогла перенести его сюда сама, – спешит объяснить богиня. – Поэтому я… я и попросила Цербера помочь.

Я в растерянности, внутри борются противоречивые чувства, а когда все стихает, остается лишь грусть.

Дрожа всем телом, я опускаюсь на колени. Густая зелень смягчает падение.

– Отец…

Позвав его, я складываюсь пополам, падаю лицом в разросшийся мох и крепко сжимаю его пальцами. Мое сердце разбито, неутешное горе рвет на части тело и душу.

Я ползу по зеленому ковру, пробираясь к отцу сквозь густую траву и мох, вдыхая тяжелый и сладкий запах. Стараюсь дышать глубже, чтобы вновь обрести опору.

Я постепенно теряю связь с реальностью и уже не чувствую, как болит истерзанное сердце. Осторожно выпрямляюсь, сажусь на пятки.

Цербер опускается на одно колено рядом со мной. Его присутствие почему-то успокаивает, когда он тихим и нежным голосом произносит:

– Мне жаль, Хейзел. Искренне.

Но я молча смотрю перед собой, боясь нарушить тишину.

– Я пыталась исцелить его раны, – продолжает свой рассказ Персефона, – но моя магия оказалась бессильной.

Полагаю, это объясняет и полузажившие раны Цербера.

– Сколько времени у него осталось?

– Даже не знаю…

– Сколько? – настаиваю я.

– Несколько часов. – Богиня отворачивается и переходит на тихий шепот. – В лучшем случае.

– И это без учета Деймоса. Он скоро узнает о том, где я, если еще не узнал, – добавляет Цербер.

– Странно все это, – размышляет вслух Персефона, почему-то от ее слов мурашки бегут по коже.

– Что именно? – одновременно с Цербером спрашиваю я.

– То, что он никак не отреагировал на то, что ты привел сюда ее отца. И даже сейчас, когда Хейзел здесь, он по-прежнему ничего не… Я ожидала, что во дворце поднимется шум.

Она права. Я даже не подумала о том, что Церберу просто чудом удалось привести отца сюда. Было бы глупо думать, что его никто не видел и не слышал, но почему же тогда Цербера не задержали?

Меня бросает в жар, когда я вспоминаю про Флоренс. Ушла искать отца и до сих пор не вернулась. Возможно, именно поэтому сюда до сих пор никто не явился?

Возможно, случилось что-то страшное, о чем мы еще не знаем.

– Флоренс, – начинаю я и удивленно замечаю, что мой голос звучит уверенно и смело. – Она может быть в опасности.

– Почему ты так думаешь?

– Я попросила ее обойти дворец, чтобы найти отца и тело Смерти, – отвечаю я, решительно глядя на Цербера снизу вверх. Он не злится, но выглядит обеспокоенным.

– Почему ты раньше об этом молчала? Сколько времени прошло с момента ее ухода до моего возвращения?

– Вся ночь.

Тревога, вспыхнувшая в глазах Цербера, несмотря на сохраняющееся каменное выражение его лица, повергает меня в отчаяние. Я думала, что он придет в ярость или будет упрекать меня за опрометчивый поступок, но вышло куда хуже.

Я чувствую себя виноватой. Цербер выпрямляется, в его лице я замечаю решительность.

– Персефона…

– Иди, – говорит она. – Я справлюсь. Девушка будет в безопасности.

Цербер колеблется, неуверенно переводя взгляд с нее на меня. Конечно, я бы предпочла, чтобы он не оставлял меня наедине с повелительницей, но не ценой безопасности Флоренс.

– Она права. Иди, пока не стало слишком поздно, – говорю я, и он коротко кивает.

Персефона жестом зовет его за собой и разворачивается, направляясь обратно через топь, посреди которой постепенно появляется совершенно новая тропинка.

Наверное, она каждый раз выбирает разную дорогу. Я внимательно слежу за ее движениями и стараюсь запомнить путь назад, но вскоре они скрываются в тумане.

На всякий случай.

Когда за ними закрывается дверь, я перевожу взгляд на отца.

Нахмурившись, я внимательно смотрю на него. Его грудь слабо вздымается, все тело покрыто синяками и запекшейся кровью, кожа мертвенно бледна, вены под ней вздулись.

Слегка склонив голову набок, я погружаюсь в раздумья.

Возможно, Цербер прав. И в теле отца еще теплится жизнь, нужно лишь поддержать этот огонек, не дать ему угаснуть.

– Отец, – зову я пересохшими губами и наклоняюсь ближе. – Отец, это я. Хейзел, твоя дочь. Я здесь.

Он не отвечает.

Я не сдаюсь и продолжаю разговаривать с ним, слова вырываются наружу сами собой:

– Пожалуйста, останься. Прости. Это я во всем виновата. Если бы я послушалась тебя. Если бы не поссорилась с Мерельдой, ничего бы этого не случилось. Я была так глупа, когда надеялась обмануть судьбу. Хотела спасти тебя, но сейчас понимаю, что сделала только хуже. Пожалуйста… пожалуйста, прости меня.

Я тянусь к его руке. Сейчас я хочу только одного: чтобы он узнал меня. Тогда он поймет, что не одинок в свой последний час.

– Отец, – невнятно шепчу я, нащупав своей рукой его ладонь.

Она очень холодна, не совсем безжизненна, но близка к этому. Я сжимаю его руки, пытаясь согреть их. На миг мне кажется, что он пошевелил пальцем. Хотелось бы надеяться, что сейчас он вспоминает лучшие моменты нашей жизни.

Склонившись над ним, я нежно