Обитель - Клэр Кент

Джимми опустился на колени на крыльце и обеими руками осматривает рану на моей голове. Не думаю, что там есть кровотечение, но я могу и не знать, было ли оно.

Он издает много тревожных, бессловесных звуков, и по какой-то причине от них становится только хуже.

Из-за них становится ясно, насколько ужасно то, что произошло на самом деле, если даже спокойный, стойкий Джимми не может контролировать свой голос.

Я бросаю взгляд на согнутое тело напавшего на меня мужчины. Это ошибка. Джимми выстрелил ему в голову.

В приступе паники я отталкиваю руки Джимми и свешиваюсь за край деревянного крыльца, чтобы меня вырвало со сдавленными, болезненными стонами.

Это унизительно — финальное унижение — и я начинаю рыдать, когда наконец опорожнила желудок.

Издавая все те же хриплые протестующие звуки, Джимми поворачивается так, чтобы можно было взять меня на руки и отнести в дом.

Я рада оказаться внутри. Там я чувствую себя в большей безопасности. Я все еще плачу, когда он опускает меня на диван. Я сворачиваюсь калачиком на боку в позе эмбриона.

Несколько секунд он смотрит на меня так, словно застыл на месте. Затем смачивает кухонное полотенце и протирает им мое лицо и шею, сосредоточившись на том месте, куда меня ударили. Он поворачивает мою руку и прикладывает прохладное влажное полотенце к тому месту, где наверняка появится синяк.

У нас нет льда, так как в последние пару недель температура не опускалась ниже нуля даже ночью. У нас нет компресса или замороженных овощей, которые помогли бы уменьшить отек. В данный момент даже эта реальность кажется мне трагичной.

Джимми снова смотрит на меня, в очередной раз пребывая в состоянии, которое можно было бы назвать нерешительностью. Затем он отходит от дивана.

На этот раз я не знаю, что он делает, пока он не возвращается с одной из своих старых футболок, которую я недавно изъяла из регулярного повседневного ношения, потому что она была такой тонкой и проношенной. Я берегла ее, чтобы разорвать на тряпки.

Должно быть, это был первый предмет одежды, который увидел Джимми. Он приподнимает меня, чтобы снять остатки топа, и вместо этого натягивает мне через голову футболку.

Его руки опускаются к моей юбке. Я не уверена, что он делает. Он теребит ткань.

Наконец он выдавливает из себя:

— Он…? Он…? — его лицо драматично искажается. Он не может закончить вопрос.

Ему это и не нужно.

— Нет, — я слегка удивлена, что у меня еще работает голос. Горло ужасно болит от крика. — Он не изнасиловал меня. Он… Он… пытался.

— Я знаю, что он пытался. Боже мой, Хлоя, — он обхватывает мое лицо обеими большими руками, его прикосновения невероятно нежны. — Ты в порядке?

— Я… Думаю, да, — я слегка отстраняюсь от него, но не потому, что мне не нравится его присутствие, а потому, что от этого я чувствую себя еще слабее. — Я оставила свой пистолет в доме. Мне следовало бы…

— Нет, — он опускается на колени рядом с диваном. Протягивает руку, словно хочет снова прикоснуться ко мне, но останавливает себя. — Нет, нет, нет.

— Я этого не ожидала, — я снова начинаю плакать, но заставляю себя говорить. — Я была дома, и я… и я подумала… Мне следовало взять с собой пистолет. Мне так жаль.

— Нет! — говорит он уже более яростно. — Ты не сделала ничего плохого, малышка. Ты была дома. Ты должна была быть в безопасности.

До сегодняшнего дня он никогда не называл меня малышкой. Хотя это звучит нежно и совершенно неосознанно с его стороны, я бы предпочла, чтобы он называл меня девчушкой, как он иногда делает, когда у него хорошее настроение.

Обращение «малышка» заставляет меня чувствовать себя маленькой и юной, а я и без того чувствую себя такой большую часть времени. Я очень старалась не быть такой.

Я хочу быть сильной, но у меня это не получается. Думаю, я всегда буду беспомощной. Мне нужна защита.

Я прижимаю руки к груди и зажмуриваю глаза, дрожа и сдерживая рыдания.

Джимми издает еще один горловой звук протеста и подвигается к дивану, притягивая меня к себе и обхватывая руками.

— Послушай меня, Хлоя. Это не твоя вина. Не твоя. Ты не сделала ничего плохого.

— Я должна была…

— Ты должна чувствовать себя в безопасности в своем доме. А если нет, то это моя вина, а не твоя.

Я всхлипываю и отстраняюсь.

— Это не…

— Да, моя, — его лицо и темные глаза абсолютно серьезны. — Это моя работа — обеспечивать твою безопасность. Я должен был это сделать, но не сделал.

— Ты сделал это! Ты добрался сюда. Ты убил его прежде, чем он успел… до того, как он… Ты действительно защитил меня, Джимми. Я правда в порядке, — я заставляю себя перестать плакать, так как вижу вину и ответственность на его лице, в его напряженной позе. — Прости, что я расклеилась, но я действительно в порядке.

— Перестань извиняться, — бормочет он, протягивая руку и снова привлекая меня к себе. — Ты не сделала ничего плохого.

— Ты тоже, — я должна быть сильнее, хотя бы для того, чтобы доказать Джимми, что я действительно в порядке, но сейчас у меня на это нет сил. Мне нужны его руки, обнимающие меня. Его большое, крепкое тело. Его знакомый запах. Это чувство, вибрирующее прямо под поверхностью его присутствия.

Мне становится легче, и я нуждаюсь в этом.

Я говорю, уткнувшись во фланелевую рубашку, которая на нем надета:

— Спасибо, что пришел вовремя.

***

Некоторое время мы лежим на диване. Джимми крепко обнимает меня, слегка покачивая, пока я, наконец, не перестаю плакать.

На его лице появляется облегчение, когда я спрашиваю, можно ли мне принять ванну — вероятно, потому, что это дает ему возможность заняться чем-то конкретным — и он начинает набирать воду и разогревать чайник, чтобы наполнить ванну.

Я залезаю в ванну и долго отмокаю, в конце концов с помощью мыла и мочалки оттираю каждый дюйм своего тела.

Я все еще впадаю в панику, когда вспоминаю того мужчину, лежащего на мне. Меня все еще подташнивает, когда я представляю, что могло произойти. Но я дышу медленно, целенаправленно и успокаиваю свой разум, убеждая себя держать себя в руках.

Джимми, очевидно, чувствует вину, корит себя и хочет все исправить, но у меня все равно есть обязанности как у его женщины. Я не могу настолько развалиться на части, чтобы больше не выполнять свою работу.

Когда я, наконец, выхожу, вода в ванне прохладная, и