Одержимые - Витольд Гомбрович

Белка дрожала у него в руках.

– Какая прелесть!

Все осторожно трогали шерстку зверька.

– Я отпущу ее.

– Нет-нет, подержите еще чуть-чуть!

Ленецкая, занятая учебой и потому давно не бывавшая в деревне, радовалась встрече с лесной жительницей, от которой пахло свежестью и природой.

– Отнесем ее в дом, а потом выпустим. Посмотрим, что она будет делать в комнате.

– Лучше давайте сразу отпустим, – сказал Лещук, ощущая пальцами, как бешено стучит беличье сердечко.

Ленецкая лукаво взглянула на Майю, а потом, когда они продолжили свой путь, чтобы с опушки леса взглянуть на замок, сказала:

– Должно быть, он очень добрый парень!

Майя не ответила.

– Смотри, как он ее гладит. Человек, который так любит животных, не может быть плохим.

– Ты думаешь? Хороших людей животные так не боятся!

– Замок! – донесся издалека крик студента.

Теперь они стояли на опушке леса, а перед ними вырисовывались изящные и величественные очертания башен и стен. Воздух был удивительно чист, поэтому казалось, что замок гораздо ближе, чем на самом деле.

Холявицкий сжал кулаки. Что происходит? Зачем он теряет здесь время?! Это просто безумие – то, что он не в силах оторваться от этой девушки! А Майя под предлогом, что хочет погладить белку, снова подошла к Лещуку.

Его губы были уже не такими черными, но еще не приобрели обычный цвет. Впрочем, в темноте трудно разобрать. Девушка прикоснулась к белке. Зверек замер от страха в руках Лещука, он будто оцепенел. Майе казалось, что белка боится слишком уж сильно. Но, гладя ее пушистую шерстку, она вдруг почувствовала нечто странное. Белка – пульсировала. Пульсировала? Нет, не так: скорее, вздымалась. Как будто внутри нее что-то двигалось, раздувалось. Как если бы ее ритмично сжимали. Майя не придала этому особого значения, хотя у нее снова возникло ощущение чего-то дикого и отвратительного.

«А мог бы он убить эту белку? – подумалось вдруг Майе. – Если у него такие губы…»

Больше всего Лещуку хотелось сбежать – отпустить белку и кинуться прочь. Все в нем рвалось к Майе, к ее прелестному лицу в лунном свете, к ее волосам, казавшимся в темноте черными, к ее изящным рукам. И в то же время его так и подмывало уйти от нее. Чего она снова от него хочет?

– Вы убили бы эту белку?

– Зачем?

– А если бы я вас попросила?

– Зачем?

– Да так просто. Я поспорила с подругой, что, если попрошу, вы убьете…

Она заглянула ему в глаза, и Лещук услышал ее смех – дразнящий, нетерпеливый, ненасытный, жестокий. Но вскоре смех оборвался. Лещук увидел, как сверкнули зубы девушки.

– Ну? – прошептала она, будто это уже было решено между ними, будто само собой разумелось. Лещук рассмеялся точь-в-точь как она и, не раздумывая, изо всех сил швырнул белку в ствол дерева.

Та взвизгнула и болезненно свернулась в клубочек. Все бросились к зверьку.

Майя стояла неподвижно и тяжело дышала.

– Это же варварство! – закричала Ленецкая. – Что она вам сделала?!

– Укусила, – неуверенно ответил Лещук.

Глазки белки подернулись пленкой. Она умирала.

Все смотрели на нее. Одна только Майя не могла оторвать взгляда от Лещука.

– Плебейство! – коротко сказал Холявицкий, трогая ногой недвижное тельце.

Майя разрыдалась. И прежде чем кто-либо успел опомниться, бросилась в лес. Лещук, до сих пор молча стоявший с опущенными руками, внезапно кинулся следом и исчез в темноте.

Холявицкий поспешил за ними, но споткнулся о корень и упал. Однако тут же вскочил и большими прыжками понесся среди деревьев.

– Стойте! Стойте! – кричал он.

Догнав наконец Майю, Лещук схватил ее за плечи. Толкнул к дереву, так что она влетела в гущу ветвей. Снова схватил и швырнул на землю.

Девушка приподнялась, встала на одно колено и широко раскрытыми глазами заглянула Лещуку в глаза; он тоже смотрел на нее, смотрел так, будто видел впервые. Затем заставил ее запрокинуть голову.

– Вот вы, значит, какая… такая, да?..

Майя была уверена, что он убьет ее, как… как белку. Она ждала от него проявления жестокости. Знала, что ей придется испытать на себе его гнев. Пальцы Лещука сжимали ее шею, глаза его сузились.

– Это вы такой… – прошептала она, словно недоумевая.

Лещук со всей силы ударил ее. Майя рванулась прочь, но юноша держал ее крепко. Она укусила его. Тогда Лещук, уже совершенно не владея собой, толкнул девушку, и они покатились по земле. Начали колотить друг друга – не глядя, куда придется. Они барахтались на мху, как дикие животные!

Казалось, они хотят уничтожить один другого, убить, раздавить, стереть в порошок, как если бы в них неожиданно пробудилась та страшная ярость, которая охватывала их на теннисном корте.

Лещук испугался бешенства Майи. Но оно лишь усилило его злость. А девушка, хоть уже и не сомневалась, что ей теперь конец, не ведала страха, твердо зная, что ее руки будут тянуть его за волосы, царапать, бить, калечить – изо всех сил, пока он не раздавит ее страшной, темной и слепой силой убийцы.

Они оба были убийцами! Оба жили огромной ненавистью и мыслью о том, чтобы убить друг друга.

Лещук сдался первым. Испугавшись то ли ее, то ли себя, он скрылся во тьме. Майя лежала почти бездыханная, обессилевшая – губа разбита, по пальцам течет кровь. Все кости ломит. В голове пустота. Хотя нет, одна мысль там все же была: вот так, значит? Вот так?!

«Ага, так вот он какой! И я такая! И вот так, значит? Вот так?..»

Откуда-то из глубины леса ее звал Холявицкий:

– Майя! Майя!

Девушка вскочила и, придерживая на груди разорванное платье, окольными путями пробралась в усадьбу. К счастью, ей удалось незаметно пройти к себе. Она не плакала.

Просто пребывала в отчаянии и чувствовала себя униженной и до крайности напуганной.

Майя посмотрелась в зеркало. Окровавленные губы алели на бледном, избитом лице. Под глазом синяк. Одежда порвана в клочья. Кожа на коленях содрана.

Майя вспомнила, как однажды, возвращаясь с матерью из театра, увидела собравшуюся на улице толпу – полицейский задержал двух подравшихся уличных девок. Они выглядели точно так же и так же не плакали, а только тяжело дышали, словно не могли отдышаться, и тупо, бессильно смотрели прямо перед собой.

Майя прокралась в ванную и открыла кран. Вдобавок она вся перепачкалась в земле.

Но неужели это возможно – подобная ярость? Подобная невероятная ожесточенность? Подобное озверение? Ведь они оба кусались, рвали друг у друга волосы, терзали один другого с такой ярой ненавистью и такой решимостью уничтожить, какой не бывает