Одержимые - Витольд Гомбрович

«Да с князем, моим отцом».

«Смотри, чтобы тебя отсюда взашей не выгнали», – говорю я, потому что его болтовня мне на нервы действовала.

Но он только ухмыляется и отвечает:

«Не выгонит, пускай бы даже и захотел».

«Почему это не выгонит?»

«Потому что любит».

«Гляди, чтоб он от этой любви тебе не врезал как следует!» – говорю, а он в ответ:

«Ты, Гжегож, ночью ко мне зайди – сам увидишь, как он меня любит».

Мне любопытно стало, так что я ночью спрятался за дверью, как он сказал. Смотрю – князь. Крадется, босиком. Идет к кровати, на которой Франек спит… Подходит со свечой, долго смотрит на него, вздыхает, что-то шепчет и эдак вот легонько по голове гладит, – а слезы у него по лицу так и катятся… В общем, гладит и рыдает… рыдает и гладит…

Потом отходит от кровати – и снова возвращается, и снова гладит, да с такой отцовской нежностью… Говорю вам, так он его любил, так любил, в жизни я такой любви не видал!

А этот мерзавец лежит и притворяется спящим, иной раз даже всхрапнет, – а когда ему надоело, пошевелился, вроде как во сне, – и князь сразу убежал.

Франек потом сел на кровати и говорит мне:

«Ну что? Убедился? Любит! Уж теперь-то я с ним за все поквитаюсь! За все унижения! Ночью, когда никто не видит, он меня любит, а днем, значит, стыдится! Ну нет, так не пойдет! Я ему покажу, батюшке своему!»

С этого все и началось. Потому что Франек (тут Гжегож перекрестился) стал себя портить назло князю. Нарочно портить! Отсюда и нечистый в замке взялся, не иначе.

– Как это – портить себя? – спросил профессор, глубоко потрясенный рассказом старого камердинера, чьи выцветшие глаза, казалось, вглядывались в давно минувшие дни.

– Злой он стал, – коротко ответил Гжегож. – Нарочно озлобился! От обиды! Чтобы показать князю, на какую судьбу тот его обрек. Такой злобы я ни в ком за всю свою жизнь не видал. Стал водку пить. С девками путаться, дебоши устраивать, здоровье свое губить… Все, что только можно придумать самого дурного, он придумывал и делал. Да все ему было мало! Сопляки часто вредят людям по глупости или для забавы, а он все делал со зла – чтобы князь знал, какой он плохой. Не было такого срама, на который бы он не пошел, да еще и хвалился перед людьми, говорил: «Отец мне воспитания не дал, стыдится меня, вот я такой и вырос!»

А еще, – тут Гжегож испуганно огляделся, – Франек начал травиться. Не знаю уж, что за отраву отыскал парень, но с каждым месяцем он все больше таял, почти не ел, кожа у него пожелтела, да и лихорадка его била.

И все ради одного-единственного удовольствия – слышать, как ночью князь приходит к нему и обливается горькими слезами!

Дурак я, что не решился князю сказать, в чем тут дело. Все надеялся, что Франек опомнится, – где ж такое видано, чтобы человек сам себя губил? Это все капризы, думал я, как они начались, так и закончатся, а князю лучше ничего не говорить.

Но однажды за ужином князь осторожно спросил, не знаю ли я, что с Франеком происходит, почему он так плохо выглядит. Я не хотел, чтобы это у меня на совести было, вот и рассказал все как есть.

Что он, дескать, злится на князя, потому что тот скрывает свое отцовство, – назло князю хочет сгинуть и даже какое-то зелье принимает. Боже мой! Князь сперва покраснел, а потом побледнел как полотно.

Я ему – мол, не стоит особо переживать, это капризы, молодость, парень перебесится! Но князь ничего мне на это не ответил, а только велел немедленно позвать Франека, – разговор, дескать, к нему есть.

«И, – говорит, – Гжегож, никому ни слова!»

Тут камердинер запнулся.

– Ну и что же произошло во время того разговора? – спросил Сколинский.

– Откуда мне знать?

– Да ладно, ясно же, что ты подслушивал. Лучше честно скажи.

– Во время того разговора, – сказал Гжегож, – князь называл его сыном, обнимал, целовал, на колени перед ним упал и просил прощения.

«Будешь моим сыном! – говорил он. – Призна́ю тебя, имя и состояние дам, только прости меня! Учиться отправлю, сердце открою, только прости!»

Мне даже странно было, что князь, рожденный властвовать, в ногах у собственного камердинера валяется. А тот – нет, мол, и нет! Руки в карманы, стоит неподвижно и смотрит.

«Не хочу! – говорит. – Надо было сразу признать! А теперь – не хочу! Не нужна мне эта запоздалая любовь! Я, – криком кричит, – тебя не люблю, я тебя ненавижу! А себя уничтожу! Убью! Назло! Назло! И пусть меня черти возьмут за то, что родной отец меня стыдился!»

Выскочил из кабинета (тогда в замке еще кабинет был, теперь уж его нет) и помчался по замку. Князь сразу меня вызвал и велел за Франеком приглядывать:

«Беги за ним, Гжегож, да глаз с него не спускай – вдруг убьет себя!»

Я бросился следом и успел в самый последний момент. Вбегаю в дровяной сарай, а он уже петлю на балку накидывает! Увидел меня, отступил и стал смеяться:

«Не сегодня, так завтра», – говорит, а смех у него – будто лед колют.

Ну, я доложил обо всем князю.

«Господи!» – только и вырвалось у него.

А потом сказал, что надо за ним присматривать:

«Гжегож, я только тебе одному доверяю! Надо караулить день и ночь, пока это у него не пройдет!»

Что за дни и ночи в замке настали, вспоминать – и то жутко! Пришлось мне гоняться за этим безумцем! Постоянно следить! Непрестанно бояться, что он вот-вот руки на себя наложит.

Гжегож прикрыл глаза и долго молчал.

– Дальше не буду рассказывать, – твердо заявил он. – К чему ворошить минувшее? Было и прошло, пусть себе спит спокойно – вечным сном.

– Гжегож, вы же знаете, что оно вовсе не спит… Зло не спит… – предостерег профессор, едва заметно кивнув в сторону старой кухни. – Так что советую ничего не скрывать.

– Ваша милость! Лучше не будить лихо, пока оно тихо!

– А я вот, напротив, рекомендую его разбудить!

Камердинер сдался, но понизил голос чуть не до шепота.

– Мы с князем караулили по очереди. Когда князь спал – я не спал, и наоборот. Всегда один из нас находился рядом с Франеком и следил, не втемяшится ли ему снова что-нибудь в башку. Он притих и стал очень послушным, но было ясно, что у него одна