Одержимые - Витольд Гомбрович

«Ага, значит, вот я какая? Вот что во мне сидит… Но и он такой же…»

Кто-то постучал в дверь.

– Майя?

Это был Холявицкий. Девушка быстро подбежала к двери и повернула в замке ключ. Заперлась. Знал ли он, что случилось?

– Я хочу поговорить с тобой.

Молчание.

– Майя, нам надо поговорить. Мне пора возвращаться в замок. Я хочу сказать тебе несколько слов.

Его голос звучал серьезно. Майя не ответила. Услышала, что он уходит. Развернулась, выключила свет, легла в кровать и долго лежала на спине, заложив руки за голову, глядя в темноту, совершенно неспособная мыслить связно. В мозгу клубились лишь обрывки мыслей. И ужасная тоска, тягостная печаль, будто о чем-то безвозвратно утраченном, о какой-то нежности, которая жила в ней – и была уничтожена, растоптана в прах грубым плебейством, звериной яростью, омерзительной жестокостью.

И еще та белка, белка, которую они вдвоем убили о ствол дерева, – этот маленький умирающий зверек на траве!

Майя не винила Лещука. Больше не восставала против него. Только удивлялась, что он такой и она такая, – что они оба такие и что это их истинная природа.

Кто-то открывал дверь.

Майя не понимала, спала она или просто задумалась и потеряла счет времени. Уже светало. Кто-то, вставив нож в щель между косяком и дверью, пытался ее открыть. Девушка сразу поняла, что это Лещук, но даже не пошевелилась. Она не имела права мешать ему, ведь она такая же, как он! Такая же!

Словно погрузившись в дурной сон, Майя смотрела – не моргая, спокойно, – как дверь подается, как Лещук входит и тихо закрывает ее за собой, прислушиваясь, не проснулся ли кто-нибудь в комнатах по соседству. Его профиль, сосредоточенный и настороженный, четко вырисовывался в полумраке.

Лещук подошел к шкафу. Достал ключ из верхнего замка и открыл ящик, где лежали деньги.

На Майю он не обращал никакого внимания. Даже не взглянул на нее. Видимо, тоже знал, что с ее стороны не последует никакого сопротивления, потому что… они похожи, они одинаковые.

Он взял деньги и вышел, а Майя, словно его сообщница, встала, задвинула ящик и даже подняла одну купюру – упавшие на пол сто злотых.

Глава IX

Но что же происходило в это время в замке (мощная, тысячелетняя глыба, грозное и величественное нагромождение стен, застывших в вечных раздумьях; руины былого величия, воспоминание о прежней славе, а ныне – печальное, трагическое место, где сплелись в роковом танце страх, страсть и безумие) – в замке, который в сгущавшихся сумерках возвышался среди разливов?

Гжегож, воспользовавшись отлучкой секретаря, посвящал Сколинского в тайны прошлого. Профессор напряженно и внимательно слушал рассказ старого слуги, который поминутно озирался и с явной неохотой выдавливал из себя слова. Сколинскому приходилось постоянно подбадривать его и подстегивать вопросами.

– Я мало чего знаю, – осторожно говорил камердинер. – Но что знаю, то скажу, как на исповеди. Я с малых лет жил в замке. Еще при покойном князе был буфетным мальчиком, а нынешний князь, Александр, – так тот вместе со мной рос, мы же с ним почти ровесники. В те времена никаких ду́хов еще не было. Духи позже явились, гораздо позже… Знаете, чего скажу? Мне кажется, эти духи связаны с Франеком, камердинером, то есть сыном княжеским. Но в точности не знаю.

– Так князь был женат? – спросил Сколинский.

– Женат был, но жена умерла, не оставив наследника, а сын у князя от другой. Так, по крайней мере, люди говорили. Но давайте-ка я по порядку…

Лет сорок назад прибежал в замок мальчонка, принес князю письмо. От кого – не сказал. Князь сразу уехал, прямо в ночь, и вернулся только через два дня. А где-то недели через две позвал меня в кабинет, и там был тот мальчик, что с письмом приходил. Князь мне и говорит:

«Гжегож, этот мальчик мне нравится. Возьми его в буфетную. Сирота, ни отца, ни матери, я хочу о нем позаботиться».

Вот так тот и остался в замке. Лет ему тогда было около двенадцати. Дурачок. Спросишь про родителей – рассказывает, что отец был печник, а мать недавно умерла. Фамилия у него была Сикорский. Но люди шептались, что это, наверное, сын князя, – хоть сам князь никакого интереса к нему не проявлял, чего не было, того не было…

Когда он подрос, князь положил ему жалованье и отдал мне в помощники. Но сдается мне, уже тогда этот Сикорский смекнул, что у князя есть причины держать его в замке. А может, люди ему нашептали, что он князю сын. Впрочем, сходство между ними точно было.

Ну а с годами он становился все больше похож на князя. Тот же нос. Глаза так и вовсе точь-в-точь. Даже голоса, можно сказать, одинаковые. Да и недурен он собой был, парнишка-то.

Князь видел это сходство, но стыдился его. Ну еще бы… Нехорошо ведь, что слуга – вылитая копия барина. Князь был щепетилен, скромен, всегда осторожен, нелюдим, так что ему было неловко, что его грехи вот так наружу вылезли – через это сходство.

А тут еще Сикорский окончательно уверился в том, что он – копия князя, и совершенно обнаглел. Напрямик к хозяину с претензиями соваться пока не решался, но вбил себе в голову, что тот обязан признать в нем сына.

Сколько раз он являлся ко мне на кухню и твердил, что скоро его унижения закончатся. Князь, мол, непременно его признает!

И вот однажды пошел он к князю, но тот его так изругал, что на весь замок крик стоял.

В такой гнев впал, не дай боже!

«В голове у тебя помутилось! – орал князь так, что во всех комнатах слышно было. – Вон! Убирайся! Прочь с моих глаз! Сей же час! Лжец! Наглец!»

Но Франек умолял его простить, клялся, что больше, мол, ни-ни, никогда в жизни… и князь позволил ему остаться. После этого парень немного присмирел – князя он боялся, так что до поры помалкивал.

Прошло, значит, месяца три, и вот, как сейчас помню, заявляется Франек на кухню какой-то не такой, как обычно. Улыбается, вроде как приторно, но при этом злобно, и вид у него довольный и одновременно сердитый. У меня аж сердце екнуло.

Гжегож понизил голос и незаметно перекрестился.

– С этого все и началось! – торжественно произнес он. – С этого часа нечистый здесь и поселился!

Пришел, значит, Франек на кухню и говорит:

«Ну, теперь-то я с ним поквитаюсь!»

«С кем это ты