Одержимые - Витольд Гомбрович

– И когда же вы заметили, что там нечистая сила завелась?

Камердинер развел руками.

– Долгое время я ничего не знал. Князь запер дверь и запретил входить в ту комнату – мол, Франек скоро вернется. А меня, правду сказать, что-то отталкивало от той старой кухни, вот я туда и не заглядывал – наверное, целый год. И потому не сразу понял, что князь что-то скрывает. Чего-то боится! Ночью не спит, все к кухне норовит подойти, однако же внутрь никогда не заходит, а только поблизости бродит. Иногда что-нибудь скажет – вроде: «Там что-то происходит». Но я думал, ему мерещится. Наконец однажды он говорит:

«Гжегож, я тебе кое-что покажу, только никому ни слова».

Подвел меня к двери в кухню, но внутрь опять же заходить не стал, а лишь с порога указал на полотенце: «Смотри, какой тут сквозняк. Видишь, как это полотенце колышется? Колышется ведь, верно?»

Наверное, он сомневался, думал, что, может, зрение его подводит, хотел, чтобы я все подтвердил. Сначала я вообще не понял, что за штука с этим полотенцем, хотел снять его с крюка, да князь как закричит:

«Не трогай! Не трогай!»

И тут со мной что-то приключилось. Замутило. Как-то так страшно сделалось – тошно, мерзко… Тьфу!

Князь сразу с криком убежал прочь. Ну а я захлопнул дверь и тоже дал дёру! Много лет в то место не заглядывал. Но люди стали говорить, будто в замке нечистая сила завелась. Откуда они узнали, одному Богу известно, потому что я никому ничего не рассказывал.

Был тут на фольварке один практикант, пан Рудзянский. Как-то явился ко мне. «Говорят, мол, у вас тут нечистая сила водится. Пустите меня туда переночевать, я, мол, в этих делах разбираюсь и ничего не боюсь». Это уж лет через пять было после той истории. Я вроде притерпелся, немного про нее подзабыл – сами знаете, человек за работой со временем обо всем забывает. Вот и разрешил ему переночевать в старой кухне. Утром заглядываю – нету его. Ищу – нет нигде. Уж думал, тоже исчез, как покойник Франек. Ан нет! Нашел я его в углу под лестницей. Меня не узнаёт, лицо руками закрывает, бредит. Его родные забрали, а доктора сказали, что у него и раньше была болезнь, которая теперь вдруг в мозг ударила. Глупости это все! Какая там болезнь! Просто увидел что-то такое, чего не смог вынести.

Такая же штука приключилась спустя несколько лет с одним… сыном повара. Его потом в лесу нашли, дурачком он сделался. Как есть сдурел, а ведь еще накануне был весел и здоров, что твой огурчик. Никто не знал, что с ним случилось. Но я когда увидел, что постель в старой кухне смята, сообразил, что он, верно, пробрался туда и поплатился за свое любопытство рассудком. Об этом я тоже никому не говорил. Нечего людям зазря языком трепать.

А то, что вы, ваша милость, там переночевали, и без всякого вреда для здоровья – так это просто чудо! Послушайте! У меня к вам просьба. Если я не удержусь и стану вас расспрашивать о том, что вы видели, не говорите мне, пожалуйста! Даже если умолять вас начну! Не хочу я ничего знать! Мне до всего этого дела нет!

– Ну а пан секретарь чем доверие князя заслужил?

Гжегож скривился:

– Тьфу! Князь его больше боится, чем любит.

– А почему боится?

– Пан секретарь хитрый. Несколько лет назад князю чуток полегчало. Он хотел привести дела в порядок и нанял пана Холявицкого, с которым уже и раньше был знаком. Вроде это какой-то его дальний родственник, есть между ними какая-то связь… Но вскоре здоровье князя снова ухудшилось, а пан секретарь так при нем и остался, сумел как-то с ним столковаться. Все дело в том, что князь замок ни за какие сокровища не покинет, но и одиночества боится. Секретарь это подметил и с тех пор вертит им как хочет.

– Да ведь вы с князем должны быть ближе!

– Меня он к себе не допускает, – буркнул старик, – потому что стыдится. Не любит меня, потому что я те времена помню. Хорошо еще, что вовсе не прогнал. Я только и жду, что меня на старости лет за порог выставят!.. Конец мне тогда!

– А может, князь пану Холявицкому ту историю доверил?

– Нет… Секретарь ничего не знает. Кабы знал – меня бы не расспрашивал. Как говорится, слыхал звон… Заметил, что князя мучает совесть, что он по ночам бродит и чего-то боится, но больше ничего ему не известно. Вот только недавно я, идиот несчастный, сам ему в той комнате сказал, что там нечистая сила. Одурел, видать, с перепугу. Беда! Столько лет молчал, а тут проговорился. Нет ничего хуже, чем правду открывать! Теперь-то уж точно начнется!

Гжегож стукнул себя по лбу.

– Ах да! Я вам еще фотографию Франека покажу. У меня есть в чемодане. Он мне однажды дал, когда в город ездил, потому что плохо вышло и ему не понравилось.

Через минуту Гжегож принес маленькую пожелтевшую карточку. Профессор взглянул и вздрогнул от удивления.

Это был портрет юноши лет восемнадцати. Красивое и вовсе не мрачное лицо озаряла ослепительная улыбка, однако в выражении глаз и очертании губ читалась ожесточенность. Сходство с князем действительно имелось, хотя голова на фото отличалась от княжеской отсутствием чуть дегенеративной аристократической утонченности. Скорее, это была смесь черт крестьянских и барских. Но Сколинский не потому так пристально всматривался в снимок.

Это лицо кого-то ему напоминало. Не только князя. Еще кого-то… Взгляд историка искусства, приученный улавливать схожие черты на разнообразных портретах, здесь также ощутил какое-то сходство… сходство…

И вдруг профессор понял: Франек немного напоминал Лещука.

Нет-нет, это иллюзия. Просто они оба молоды, вот и кажется, будто похожи. Они, вероятно, были ровесниками. Да и вообще, профессор чувствовал, что поддается гипнозу сходств. Сходство Майи с Лещуком… сходство Франека с князем… сходство Франека с Лещуком… Многовато.

– Гжегож, – спросил он, – а про знак вам что-нибудь известно? Что это за знак, которого ждет князь? Князь вроде бы ожидает какого-то послания от этого Франека, якобы тот должен кого-то прислать, когда простит ему вину, – и этот человек подаст князю какой-то знак…

– Ни о чем таком я не слыхал.

– Это очень важно. Если выведать, что это за знак, можно было бы вылечить князя, – задумчиво сказал Сколинский. – Вытащить