Одержимые - Витольд Гомбрович

Здешнее зло имеет особый резонанс». Да еще это полотенце, которое без устали трудится там, в глубине замка, в старой кухне… Ветхое полотенце, которое постоянно вздувается, корчится, шевелится… И то, что Сколинский, его враг, знает больше, знает что-то такое, чего не знает он сам…

Лишь под утро Холявицкий погрузился в глубокий сон. Однако уже в десять часов его разбудил Гжегож. Посыльный из Полыки принес письмо от пани Охоловской.

Протирая глаза, еще не совсем очнувшись от сна, секретарь вскрыл конверт – и мгновенно пришел в себя.

Всего несколько слов, наспех начертанных карандашом:

Прошу вас немедленно приехать. Майи нет. Очень беспокоюсь.

Глава X

На станции Майя велела конюху провести здесь пару часов, а потом не торопясь возвращаться в Полыку. Как раз подошел львовский поезд. Это даже лучше, чем отправляться прямиком в Варшаву.

Во Львове Майя позавтракала; потом долго дожидалась варшавского экспресса.

Она была уверена, что Лещук в Варшаве. Совершенная кража не позволяла ему вернуться в Люблин, в свой клуб. Наверняка он, как и собирался, поехал в столицу – осуществлять свои теннисные планы.

Сама же Майя, спроси ее сейчас кто-нибудь, почему она сбежала из дома и почему, словно в беспамятстве, следует за Лещуком, не сумела бы дать точный ответ. Она только знала, что в Полыке оставаться больше не может.

Все уже, наверное, догадались, что между ней и Лещуком что-то произошло.

Майе было стыдно – перед матерью, перед Крысей, перед Жаловским, перед Холявицким, перед прислугой, перед всеми-всеми! Она просто с ума сходила от стыда.

Нет, Полыка исключается! Полыка – это прошлое!

К тому же невозможно допустить, чтобы между ней и Лещуком все оставалось так, как есть! Чтобы все завершилось вот так!

Увидеть его еще раз! Увидеть другим, чем прежде. Еще раз убедиться, возможно ли это: чтобы он был таким, а она – такой. Но главное – следовать за ним. Толкавшей ее силе девушка противостоять не могла.

К счастью, в купе никого не было. Беглянка упала на скамью и уснула, измученная переживаниями.

Однако вскоре она очнулась и, словно в тумане, увидала сидевшего напротив господина, который за ней наблюдал.

Майя закрыла глаза и попыталась снова уснуть, но спустя мгновение все же взглянула на мужчину из-под полуприкрытых век. Тот по-прежнему спокойно и строго смотрел на нее. Это было невыносимо.

– Простите, – вежливо обратился к Майе попутчик, видя, что она открыла глаза, – если я вам мешаю, то могу перейти в другое купе. Носильщик внес мои вещи сюда, прежде чем я успел выбрать место.

Голос у него был низкий и очень приятный, а внешность выдавала человека из приличного общества. Судя по его поведению, ни о чем дурном он не помышлял. Майя сразу почувствовала себя великосветской дамой, что доставило ей невыразимое удовольствие.

– Не утруждайтесь, – ответила она. – Я все равно больше не буду спать.

Незнакомец явно хотел что-то добавить, но – промолчал. Майя это заметила и снова ощутила глубокое удовлетворение, к которому примешивалось нечто вроде благодарности. В последнее время она пережила столько унижений, что даже толика заботы о ее душевном покое чрезвычайно обрадовала девушку. Она глядела на мелькавшие за окном пейзажи.

– Простите, – сказал мужчина немного смущенно, – но вы поранились. Кровь…

Майя поспешно коснулась губ. Открылась маленькая ранка – из тех, вчерашних, полученных в лесу, и девушка вдруг осознала, что сидит перед незнакомым мужчиной вся в синяках и царапинах. И губы в крови. Майя начала искать носовой платок.

– Ах да, я упала с лошади.

– Позвольте предложить вам одеколон. Ничего серьезного, но в дороге лучше не рисковать.

Он старался не показать, насколько заинтересовала его эта молодая, красивая девушка.

Кто же это? Такая удивительная смесь полудетского девичества, женской утонченности и какой-то специфической ожесточенности, о которой свидетельствовали и синяки с царапинами, и все ее поведение…

Почему-то мужчине стало ее бесконечно жаль, и, чтобы не смущать спутницу, он поспешно добавил:

– Вы, должно быть, сильно ушиблись. Я тоже как-то упал с лошади на камни и разбил лицо.

Майя снова уставилась в окно. Как быстро мелькают деревья! День стоял пасмурный, дождливый… Мимо, в такт мерному покачиванию вагона, проплывала бесконечная шахматная доска мокрых полей. Что ждет ее в Варшаве? И что скажет мама?

Майя достала карандаш и начала писать на вырванных из блокнота листочках:

Мама!

Не сердись на меня. Я взяла деньги и вернусь нескоро. Не ищи меня. Я решилась.

Я сбежала одна, а не с кем-то, – даю тебе в этом честное слово.

Я намерена быть самостоятельной. Мне нужно начать другую жизнь. Не хочу, чтобы кто-то – особенно ты – наблюдал сейчас за мной и беспокоился. Мне нужно какое-то время пожить среди совершенно чужих людей.

Холявицкому скажи, что я с ним порвала.

Для остальных сочини какую-нибудь историю про мой внезапный отъезд.

Мамочка, я знаю, что все это для тебя значит, но я была должна. Ты не знаешь, что со мной случилось. Если все сложится благополучно, я вернусь и все тебе расскажу, и мы заживем иначе, чем прежде. Это не только моя вина.

Майя

Перечитав свое не слишком внятное письмо, она задумалась и дописала еще:

Мне нужно понять, какая я на самом деле. Узнать, какая у меня натура.

И внизу, неразборчиво:

Боюсь, я гораздо хуже, чем думала. Но в любом случае целую тебя тысячу раз, и знай, что во мне больше любви к тебе, чем ты думаешь. Просто я не умела это показать.

Девушка вложила письмо в конверт.

Получалось, что она теперь взяла на себя кражу, которую совершил Лещук. Но разве они крали не вдвоем? Разве не она уговаривала его украсть?

Поезд подъезжал к Варшаве. Молодой человек еще долго провожал Майю своим спокойным и строгим взглядом – окруженная толпой, девушка спустилась по вокзальным ступеням и скрылась из виду. Он присвистнул сквозь зубы. Сердце его сжалось от безмерной печали.

* * *

Майя решила пока поселиться у своей подруги Розы Влоцкой. В гостинице она остановиться не могла, так как у нее было при себе всего сто с небольшим злотых – включая сотню, оброненную Лещуком. Еще она надеялась, что Роза найдет ей какой-нибудь заработок.

С Розой они были довольно близки в пансионе, хотя та была почти на три года старше. В последний год они не виделись, но переписывались –