Одержимые - Витольд Гомбрович

А потом – началось! Матерь Божья! Одно за другим! То ножом в кухне хотел себя заколоть! То из башенного окна прыгнуть! Об эту стену, что у главных ворот, хотел себе голову разбить! Совершенно обезумел! Мы с князем только и делали, что караулили, ждали, что он еще надумает, не зная, что в его в бешеной черепушке творится!

В конце концов князь надумал Франека запереть. Мы решили, что запрем его в старой кухне, потому что там двери тяжелые, кованые, и в окно не выпрыгнешь – слишком узкое.

Тут Гжегож снова умолк и вдруг изменившимся голосом спросил профессора:

– Простите, вельможный пан, а что это у вас так губы трясутся?

– Губы? – удивился профессор. Он поднес руку к лицу. Сколинскому показалось, что губы у него запеклись. Но они еще и пульсировали.

Это нельзя было назвать движением. И все же, прикоснувшись, он ясно почувствовал, что они стали больше и словно бы волновались изнутри.

Ужасно! Профессору сразу вспомнилось полотенце на кухне. Это мерное движение губ было сродни движению того полотенца. Отвратительно. Чтобы еще и на лице у него появилась эта мерзость?! Сколинскому показалось, что губы его не слушаются, что весь рот превратился в какое-то гадкое существо, живущее в его теле своей собственной жизнью.

Гжегож – безмолвно – тоже наблюдал это явление. Они переглянулись. Наконец профессор, не желая сеять панику, пояснил:

– Это ничего. У меня иногда бывает. Нервный тик. Пустяки. Продолжай, Гжегож.

Пульсация постепенно утихала.

– Ну да, ну да… – пробормотал Гжегож не слишком уверенно. – Так вот, князь приказал запереть Франека в старой кухне.

Я велел ему пойти туда – прибраться, а когда он вошел, мы объявили ему, что так, мол, и так, он должен оставаться здесь, пока безумие не пройдет, а все предметы, которыми можно себе навредить, чтобы нам отдал.

Тут его охватило дикое бешенство. Он бросился на нас, бил, кусал, выл по-собачьи, пинал, пена у него изо рта пошла – и, видать, помогала ему в том нечистая сила, потому что сопляк восемнадцати лет от роду чуть не одолел нас, двоих крепких мужчин.

Чтоб кто-то так кусал да выл – ни человек, ни зверь этого не умеют!

Но мы его все ж таки усмирили. Вытащили ремень из штанов, даже ботинки забрали. Заперли дверь и выставили охрану. Днем я стерегу, ночью – князь.

Я хотел привести священника или доктора, но князь отказался:

«Нет, не надо. Я сам его уговорю, сам все объясню. Если уж он меня не послушает, значит никто с ним не справится. Я сам! Сам!»

И с тех пор начался новый кошмар.

Франек в кухне мечется, а князь торчит под дверью и уговаривает.

Вот тогда, наверное, господин в уме и повредился. Они через эту дверь часами переговаривались, я вам чистую правду рассказываю, ваша милость. Князь молил, плакал, потом начинал кричать, сердиться, а тот, за дверью, еще больше его злил и дразнил, смеялся, орал, мерзко кощунствовал. И никто об этом, кроме меня, не знал.

Прислуги в замке тогда уж почти не осталось, одна экономка, то есть кухарка, пани Зюлковская, но я ей сказал, что Франек тяжело болен и князь запретил к нему ходить.

А потом однажды князь пришел ко мне и велел больше не караулить. Мол, он сам станет день и ночь дежурить под дверью, постель себе там приготовит, а я чтобы только оставлял для него еду в соседней комнате.

И чтобы никто ни под каким предлогом не смел к ним являться! Он сам с сыном будет, сам его уговорит, сам переубедит.

Что я мог поделать? Теперь-то я понимаю, что сглупил тогда, – надо было кому-нибудь рассказать, на помощь позвать, но кто ж знал, что все так закончится? Я ведь думал, что у князя ума побольше моего. Выглядел он, правда, ужасно: не брился, наверное, неделю, не мылся, спал одетым, глаза бегали, как у безумца, речь стала путаная, но мне и в голову не приходило, что он взаправду рехнулся. Ведь отцу с сыном всегда легче друг друга понять, чем чужим людям.

В общем, оставил я их вдвоем наверху и князя видал только раз в несколько дней за обедом. Вроде он даже успокоился немного, улыбался… Когда я спрашивал о Франеке, отвечал, что все налаживается.

«Да-да, голубчик мой Гжегож, все налаживается, – говорил князь. – Он успокаивается. Скоро мы с ним совсем помиримся. Мальчишка, конечно, легкомысленный, но сердце-то у него доброе. А я перед ним сильно виноват, ох как виноват. Но все налаживается, только тихо, тсс, никому ни слова».

Ну раз так, то и славно. А только через некоторое время мне это показалось подозрительным. Прошло несколько недель, а князь знай себе твердит одно и то же: «Все налаживается, все налаживается». Что-то меня однажды дернуло, и я подделал ключ (князь дверь на ключ запирал, чтобы я в те комнаты не заглядывал) и ночью пошел к Франеку. Князь в это время спал.

Смотрю – дверь в старую кухню приоткрыта, а Франека нигде нет, как в воду канул.

Я бросился к князю, разбудил его. Где, мол, Франек?! Что случилось?!

Князь улыбается и говорит:

«Уехал, дорогой Гжегож, уехал. Я отправил его в путешествие, чтобы он немного успокоился. Это ему на пользу пойдет. Ты не беспокойся и не болтай. Никому ни слова!»

Тут-то я и смекнул, что князь рассудка лишился. Что там такое между ними произошло – до сих пор не знаю. Тела Франека я не нашел, хотя обыскал замок сверху донизу.

С тех пор князь такой, как сейчас. Не хочет об этом говорить, а спросишь – прикидывается, будто забыл. Но спрашивать и впрямь не надо, потому что ему сразу делается хуже…

Ну вот я вам и выложил все как на духу.

– Больше вы никому этого не рассказывали?

– Ни одна живая душа о том не знает! Не хочу я никого в это вмешивать! Боюсь, люди болтать начнут!

Профессор с трудом сдерживал разыгравшееся воображение. Что за ужасы творились между этими двумя – безумцем и одержимым – в те страшные дни и ночи, что они проводили вдвоем у запертой двери? И стоит ли удивляться, что подобные потрясения не прошли бесследно и оставили в старой кухне свой демонический след?

Но как связаны эта мрачная история и таинственное подергивание полотенца? На этот вопрос Гжегож ответить не мог. Это