Эхо флейты из Гаммельна - Наталья Николаевна Александрова

Я спорить не стала — он уже не раз доказал свою удивительную интуицию.

Возле дома мы, к счастью, никого не встретили. Народ у нас в подъезде в основном работающий, по ночам не гуляет.

Мы поднялись в квартиру, кое-как привели себя в порядок, и я заглянула в свои кухонные шкафы и холодильник: надо было как-то накормить своих неожиданных гостей. И, к своему удивлению, обнаружила в морозилке две пачки пельменей и сосиски. Вот честно, не помню, когда их покупала…

После ужина мы сидели на кухне, и я обратилась к Андрею:

— Расскажи нам свою историю. Кто тебя усыновил, когда и, главное, почему…

— Почему? — Андрей помрачнел. — Сначала я, конечно, не понимал, в чем дело, но со временем, когда вырос, разобрался. А тогда помню только какое-то помещение с высоким потолком… ангар, что ли, или сарай большой, я сижу там один прямо на полу, а пол холодный. И помню, что хочу спрятаться, а спрятаться негде — помещение пустое.

Помню, что к двери подхожу, а она заперта, и кто-то говорит мне: «Подожди, сейчас тебя заберут…»

— Кто говорит? Мужчина, женщина? — встрепенулась я.

— Не видел я, — огрызнулся Андрей. — И голос такой… вроде бы ниоткуда раздается, прямо в голове у меня звучит…

— Ну ты даешь! — сказал Альберт, а я, видя, что Андрей сжал зубы, тут же вставила:

— Ну мало ли что восьмилетнему ребенку может показаться! Так ты продолжай про усыновление.

— Ну да… Значит, мамаша моя… ну, та женщина, что меня усыновила, была жуткая стерва. Стерва и редкостная эгоистка.

— Зачем же тогда она взяла чужого ребенка? Необычный поступок для эгоиста.

— Понимаете, у нее в жизни главным была война. Война со своей дочерью. С чего уж у них это началось, я не знаю, это случилось еще до моего рождения, но только Элеонора — так зовут мою приемную мать — все делала, чтобы насолить дочери. И та ей отвечала тем же. Честно говоря, они были друг друга достойны.

Незадолго до моего усыновления дочь вышла замуж — за человека, которого Элеонора на дух не выносила.

Подозреваю, что дочь только потому его и выбрала, в пику матери. Но сделать это было нетрудно, потому что мамаша всех ненавидела, угодить ей было невозможно.

Но тут уж Элеонора совсем озверела и заявила: «Больше ты мне не дочь…»

Ну и чтобы эти слова не остались пустым звуком, она взяла ребенка… меня.

— Как же ей разрешили, одной, да еще, судя по всему, не сильно молодой женщине?

— А она не одна была, у нее муж присутствовал. Не отец дочери, а не то третий, не то четвертый, а может быть, вообще пятый муж, она сама их путала. Этот последний, Вадик, был ее моложе лет на десять, только она про это говорить запрещала. Ей по документам пятьдесят два года было, а она говорила, что тридцать девять.

— Вроде бы по закону приемные родители не старше пятидесяти лет должны быть… — Я вспомнила, что в свое время много искала про это в интернете.

— Ничего не знаю, а только привез меня один такой… Юрий Сергеевич его звали.

— Костомаров?

— Он, точно. Она, Элеонора-то, если что вобьет себе в голову, то немедленно ей это получить нужно. И вот взбрендило ей дочку наследства лишить. «Больше нет, — орет, — у меня дочери, все оставлю безродному мальчишке!» То есть мне, — Андрей скупо улыбнулся. — Все это я только потом понял, они как с дочкой начнут ругаться — так всю историю по новой повторяют.

Поначалу-то привезли меня, я смотрю — квартира большая, да еще у нее пятый этаж в старом доме и выход на крышу сделан, а там вроде как терраса, цветы разные, за которыми Валентина ухаживала, и шезлонги стоят, как у бассейна. Ну, думаю, вроде неплохо тут жить. Потому что не помнил совсем, где раньше жил, с родителями или в детдоме; говорили мне, что я сирота, но документов никаких не видел, они у Элеоноры где-то валялись.

В этой квартире было пять комнат, мне отвели гостевую, напихали туда всяких игрушек. В общем, поиграла со мной Элеонора месяца два, а потом я ей надоел. А что делать? Девать-то меня некуда, потому что официально оформлено усыновление.

Даже Вадик, уж на что мерзкий был мужик, на ее деньги жил, так и то голос на нее повышать стал. Потому что она ныла, что видеть меня не может и чтобы он меня куда-нибудь дел. «Что угодно, — говорит, — делай, только чтобы он тут в квартире не болтался, видеть его не могу». Прямо, конечно, не говорила, но думала небось, что меня хорошо бы, как в сказке, куда-нибудь отвезти далеко и чтобы меня там волки съели. Только чтобы она про это не знала.

«Ты, — Вадик ее спрашивает, — совсем с катушек сошла? Ты меня на убийство толкаешь? Да я собаку или кошку в лес не отвезу, а тут все-таки ребенок…» А она, Элеонора, ему и отвечает, что собаку он не бросит не потому, что ему жалко, а потому, что он трус.

Потом доченька ее со своим муженьком разругалась, стала иногда приходить. На меня смотрит с ненавистью, с матерью ругается… если бы не Валентина, то, наверно, эти двое меня бы отравили.

Валентина — это домработница их, приходящая. Она меня научила, как быть незаметным, на глаза этим заразам не попадаться. К тому времени меня из гостевой комнаты поперли, устроила меня Валентина в кладовке, где у нее раньше стиральный порошок лежал и всякие вещи для хозяйства.

Не призналась, но думаю, что это она сообщила в школу и в другие организации. Стали звонить Элеоноре насчет меня — мол, почему ваш ребенок в школу не ходит и в поликлинике на учете не стоит. Элеонора-то по привычке орать начала, а что толку? Эти тетки из РОНО сами кого хочешь переорут.

Короче, пугнули они Элеонору, думаю, что не обошлось тут без Валентины. Она не то чтобы ко мне хорошо относилась, ей хотелось Элеонору малость приструнить. Потому что, как уже говорил, Элеонора умела вызвать в людях сильное чувство: пообщавшись с ней некоторое время, всем отчего-то хотелось ее придушить.

Тут Андрей заметил, что мы с Алисой зеваем, и махнул рукой.

— Ой, да ничего интересного не было в моем детстве! Я, конечно, тоже не подарок был, всюду шнырял, один раз увидел, что Вадик у Элеоноры деньги таскает, и решил, что мне тоже можно. Только