Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

Бизнес-леди во мне не умерла. Она просто сменила декорации. Когда я сбежала от Волкова, у меня не было ничего, кроме гордости и нескольких украшений, которые я успела прихватить. Я продала их, сняла угол, родила сына в муках и страхе, но не сломалась. Я увидела нишу. Город был полон трактиров с кислой капустой и дорогих рестораций для дворян, но не было места, где можно было бы купить быструю, вкусную и, главное, необычную выпечку «на вынос».

Я ввела понятие «счастливый час» — скидки на вчерашнюю выпечку утром, что привлекало бедных студентов и рабочих. Я придумала красивую упаковку — вощеную бумагу с печатью, которую вырезал для меня местный умелец. Я создала дефицит, выпекая ограниченные партии новинок. Я использовала все, чему меня учили в бизнес-школах двадцать первого века, накладывая это на реалии века девятнадцатого.

И это сработало.

— Арина Родионовна, — голос Дуни вывел меня из задумчивости. — Там поставщик муки приехал, Ерофей Кузьмич. Требует расчета вперед, говорит, цены поднялись.

Я вытерла руки о передник. Взгляд мой, секунду назад мягкий от созерцания идеального теста, стал жестким.

— Цены поднялись? — переспросила я, усмехнувшись. — Ну-ну. Пойдем, потолкуем с Ерофеем Кузьмичом.

Я вышла на задний двор, где у телеги, запряженной смирной лошадкой, стоял мужик с хитрыми бегающими глазками. Увидев меня, он приосанился, пытаясь напустить на себя важность. Мужчины в этом времени часто делали эту ошибку — недооценивали женщину, тем более одинокую, с ребенком.

— Здравствуй, хозяюшка, — протянул он елейно. — Вот, мучицу привез. Только уж не обессудь, нынче мешок на полтинник дороже будет. Неурожай, сами понимаете...

— Неурожай, говоришь? — я подошла к телеге, развязала один мешок, зачерпнула горсть муки, растерла между пальцами. — Странно. В губернских ведомостях писали, что озимые в этом году удались на славу. А вот эта мука, Ерофей Кузьмич... — я стряхнула белую пыль. — Это второй сорт, смешанный с высшим. Ты меня за дуру держишь? Клейковины мало, цвет сероват. Ты решил на мне сэкономить, да еще и цену задрать?

Мужик поперхнулся, его лицо пошло красными пятнами.

— Да как ты... Да я... Бабам в таких делах разумения нет!

— Значит так, — мой голос стал тихим, но в нем зазвенела сталь, от которой мои подчиненные в прошлой жизни бледнели. — Либо ты сейчас сгружаешь эту муку по цене второго сорта — а это на двадцать копеек дешевле моей обычной закупки, — в качестве компенсации за попытку обмана. Либо разворачиваешь свою клячу и уезжаешь. Но учти: я сегодня же напишу письмо в гильдию пекарей и расскажу всем, что Ерофей Кузьмич мешает муку с отрубями и выдает за крупчатку. Ты потеряешь половину города.

Он смотрел на меня, открыв рот. Он видел перед собой молодую женщину в простом платье и чепце, но слышал голос, привыкший повелевать. В его глазах страх боролся с жадностью. Страх победил.

— Ладно... — буркнул он, отводя взгляд. — Чего ты сразу... Попутал бес. Сгружу. По старой цене.

— По цене второго сорта, — жестко поправила я. — За моральный ущерб. Или уезжай.

Он крякнул, сплюнул на землю, но махнул рукой грузчикам. Я победила. Снова.

Когда я вернулась в пекарню, сердце билось ровно. Адреналин от схватки был привычным топливом. Я поднялась наверх, чтобы проверить Мишу. Он уже проснулся и стоял в кроватке, держась за бортик.

— Ма-ма! — радостно взвизгнул он, протягивая ко мне руки.

Я подхватила его, прижимая к груди. Теплый, пахнущий молоком и сном комочек. Мой сын. Мой якорь в этом чужом мире. Я зарылась лицом в его мягкие волосики. Темные, как у отца. И глаза... эти пронзительно-синие глаза, которые смотрели на меня с такой доверчивостью. Глаза Александра Волкова.

Каждый раз, глядя на сына, я испытывала сложную гамму чувств. Безграничную любовь к ребенку и глухую, ноющую боль от предательства того, кто дал ему жизнь.

Я помнила тот день в библиотеке. Каждое слово. «Содержанка». «Домик в глуши». «Брак по расчету». Волков, этот «хозяин жизни», оказался трусом, продавшим наши чувства за приданое графини Софьи. Он думал, что я, безродная крестьянка (как он считал), буду рада крохам с барского стола. Он не знал, что внутри Арины живет Елена Власова, которая никогда не позволит вытирать о себя ноги.

— Ты никогда не будешь ни в чем нуждаться, Мишка, — прошептала я ему, целуя в лоб. — И тебе не нужен отец, который нас предал. Мы сами со всем справимся.

Передав проснувшегося сына няньке — пожилой женщине Марфе, которую я наняла пару месяцев назад, — я вернулась к работе. Пекарня открывалась в семь.

К восьми утра в «Лакомом кусочке» было не протолкнуться. Звякал колокольчик над дверью, впуская осеннюю прохладу и новых посетителей. Я стояла за прилавком сама — мне нравилось общаться с клиентами, изучать их вкусы, собирать информацию. Это был мой «полевой маркетинг».

— Арина Родионовна, голубушка, мне как обычно! — в пекарню вплыла полная дама в бархатной накидке, жена местного нотариуса. — Ваши булочки — это погибель для моей талии, но спасение для души!

— Для вас, Аглая Степановна, всегда самые свежие, — улыбнулась я своей «профессиональной» улыбкой, ловко упаковывая горячие сдобы. — Как поживаете?

— Ох, да что я... Весь город гудит! — она понизила голос, наклоняясь ко мне через прилавок. Сплетни были главной валютой в этом городе, и я научилась слушать их внимательно. — Слышали про Волкова?

Мои руки на секунду замерли, завязывая бечевку на пакете. Сердце пропустило удар, но лицо осталось непроницаемым. Годы тренировок.

— Нет, не слышала. У меня мало времени на светские новости, — равнодушно ответила я, протягивая пакет. — А что с князем?

— Беда, говорят! — охотно продолжила Аглая Степановна, довольная, что нашла свежие уши. — Дела в имении совсем плохи. Говорят, приданое графини Софьи оказалось... как бы это сказать... сильно преувеличенным. Долги старые, долги новые. А сама графиня! Говорят, характер у нее — не дай Бог. Истерики закатывает, посуду бьет, слуг тиранит. Сбегают от них люди. А сам князь...

Она сделала театральную паузу. Я почувствовала, как внутри все сжалось. Мне должно быть все равно. Он сделал свой выбор. Он получил то, что хотел — деньги и титулованную жену.

—...сам князь, говорят, почернел лицом. Пьет, сказывают. И в городе его видят часто, в игорном доме. Проигрывается в пух и прах.

— Какая жалость, — сухо произнесла я, принимая монеты. — С вас сорок копеек, Аглая Степановна.

— Да уж, наказал его Господь, — вздохнула она, не замечая моего холода. — А ведь какой мужчина был! Красавец, орел! А теперь... Ну, побегу я. Спасибо, душенька!

Когда дверь за ней закрылась,