Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Мам, а мы сегодня будем собирать? А дядю Марка позовем? А мы скоро домой?

— Поработаем и сразу домой, — отвечаю я, допивая чай.

Мы выходим на улицу. Минус тридцать пять, ветра нет, и это почти подарок. Солнце висит низко, но светит ярко, снег искрится так, что глаза щурятся сами собой.

Сажусь в машину, Ваня пристегивается сзади и сразу начинает крутить головой, разглядывая проплывающие сугробы. Я выруливаю со двора и еду к базе.

На базе уже кипит жизнь. Грузовик у въезда урчит двигателем, мужики возятся с санями, кто-то матерится на морозе — привычно, беззлобно. Пахнет дымом, соляркой и свежим снегом.

Мы выходим из машины, и я сразу вижу Марка.

Он стоит у крыльца административного корпуса. В дохе, в шапке, из-под которой выбиваются темные волосы. В одной руке телефон, в другой — какая-то бумага. Не замечает меня, смотрит в экран, читает, хмурится.

Я останавливаюсь на секунду. Ванечка рядом замирает, тоже смотрит.

— Мам, это дядя Марк? — шепчет он, будто боится спугнуть.

— Да, — отвечаю тихо.

Марк выглядит иначе. Не так, как вчера. Он собран и спокоен. Но глаза. Под ними глубокие тени, будто он не спал всю ночь. И в самих глазах — что-то тяжелое. Не усталость даже. Другое.

Я отвожу взгляд, чтобы не смотреть слишком долго. Беру Ваню за руку и прохожу мимо, делая вид, что занята своими мыслями. Но внутри — короткий, колючий укол. Непонятно откуда.

Марк замечает нас. Сдержанно кивает, будто извиняясь, и снова уходит в экран.

Ваня дергает меня за рукав.

— Мам, а почему он не поздоровался?

— Занят, солнышко. У взрослых иногда голова забита так, что они даже “привет” забывают. Пошли.

Я веду его к кабинету, но краем уха слышу голос Марка. Он говорит по телефону. Коротко, резко, без лишних слов.

— Да. Понял. Жду.

Он в своем московском мире. Там, где цифры, графики и люди, которые ждут ответов. А я… я вчера решила, что он стал ближе. Глупость, конечно. Детский сад.

И все равно это задевает. Сильнее, чем хотелось бы. Сильнее, чем я готова признать даже себе.

Ваня вдруг выдергивает руку и бежит обратно.

— Дядя Марк! — кричит он, подлетая к нему. — А мы сегодня будем собирать робота?

Марк замирает. Секунду смотрит на Ваню сверху вниз, и я вижу, как в нем что-то меняется. Уголки губ дрожат, будто он пытается не улыбнуться, но организм отказывается подчиняться корпоративному регламенту.

— Сегодня? — переспрашивает он, и в голосе появляется что-то теплое, почти детское.

Ваня кивает так энергично, что капюшон начинает жить отдельной жизнью, сползая набок.

Марк смотрит на часы. Потом на Ваню. Потом куда-то в сторону, туда, где в его голове, наверное, выстроилась очередь из людей с презентациями и вопросами «почему горит».

— Вечером, — говорит он наконец. — Если мама разрешит.

Я делаю то, что умею лучше всего: делаю вид, что мне все равно.

— Если у вас есть время и желание, — говорю ровно, глядя куда-то мимо него, на сугроб за спиной. — Приезжайте.

Марк поднимает на меня взгляд. И на секунду — всего на секунду — в его глазах появляется что-то мягкое. То, чего я не видела вчера, когда он стоял в дверях кабинета с этим своим закрытым, чужим лицом.

— Постараюсь, — отвечает он тихо.

И уходит.

Я смотрю ему вслед. Доха колышется при каждом шаге, шапка чуть съехала набок, но он не поправляет — просто идет к своей машине, погруженный в свои мысли.

В груди почему-то становится щекотно. Тепло разливается где-то под ребрами, и я тут же, как взрослая разумная женщина, приказываю себе: «Наталья, это глупость. Это гормоны. Это усталость. Перестань».

Не помогает.

Рабочий день проходит быстро, но вязко.

Сначала механики ругаются с логистикой — как всегда, на повышенных тонах, но без злобы, скорее по привычке. Потом начальник смены приносит список, где половина пунктов звучит как «сделайте чудо», а вторая половина — «желательно вчера». Я слушаю, киваю, ставлю резолюции, перекладываю бумаги с места на место, но внутри все работает на автомате.

Потом прилетает сообщение от Романа.

Короткое. Без смайликов. Роман вообще, если ставит смайлик, значит, случилось что-то страшное.

«Второй договор подписан. Готовься. С понедельника будет весело».

Я смотрю на экран и чувствую, как в голове начинает выстраиваться новый пласт задач — тяжелый, бетонный, неизбежный. Новые слова «сроки» и «обязательства», которые въедаются в кожу, как запах солярки после смены.

Только почему-то мысль все равно возвращается к другому: «Вечером».

Это слово сидит во мне, как заноза. Маленькая, но упрямая. Никак не вытащить.

Вечером мы приезжаем домой раньше обычного.

Не потому, что у меня вдруг появилось время. Времени никогда нет. А потому, что в голове за день накопилось столько лишнего, что мне нужно за что-то держаться. За плед. За чайник. За то, что можно потрогать руками, и оно не развалится, не потребует отчета, не спросит, почему я не успела.

Мы заходим в прихожую. Я помогаю Ване стянуть комбинезон, размотать шарф, снять варежки — он уже ерзает, выкручивается, хочет скорее внутрь. Носки у него сухие и теплые, бабушка связала, шерстяные, с дурацкими помпонами, которые он обожает.

Едва освободившись от верхней одежды, Ваня пулей уносится в комнату. Я слышу топот его пяток по полу, шуршание, возню — он уже что-то ищет, перекладывает, готовится.

Через минуту вылетает обратно в коридор, тормозит пятками о линолеум и замирает в дверях кухни, глядя на меня огромными глазищами.

— Мам, а дядя Марк точно придет? — выпаливает он на одном дыхании. — А он умеет собирать конструктор? Мам, а ему можно дать наши печенья? Мам, а Байкал не придет? Мам, а если бы Байкал пришел, он бы тоже собирал? У него же лапы,