Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Помогаю ему раздеться, натягиваю пижаму, укрываю одеялом. Он уже почти в полусне, дыхание выравнивается, ресницы перестают вздрагивать. Я уже думаю, что все, уснул, но вдруг он открывает глаза.

— Мам, — шепчет тихо, — а дядя Марк... он завтра придет?

Я замираю на секунду.

— Не знаю, малыш. Спи.

Он не успокаивается. Поворачивает голову к двери, за которой в гостиной остался Марк, и кричит громко, насколько хватает сил:

— Дядя Марк, ты завтра придешь?

Тишина. Я стою, не дыша. Слышу только свое сердце.

Потом усталый, но ровный голос:

— Посмотрим.

Меня обжигает внутри. Сильно, резко, как от открытой печи.

Ваня засыпает быстро — дыхание выравнивается, ресницы перестают вздрагивать, пальцы разжимаются, выпуская край одеяла. Я сижу рядом еще пару минут, вслушиваясь в эту ровную, детскую тишину. Потом встаю и выхожу в гостиную.

Свет приглушен. Горит только торшер в углу, отбрасывая теплое желтое пятно на ковер. Конструктор наполовину. Марк сидит на полу и аккуратно собирает оставшиеся детали в коробку. Спокойный. Уставший. Движения медленные, почти сонные.

Я подхожу к окну. Смотрю в темноту. За стеклом только снег и редкие огни дальних домов, размытые морозной дымкой. Ни звезд, ни месяца. Одна белая пустота.

Тишина.

Стою, чувствуя, как в груди поднимается что-то тяжелое, липкое. Оно выползает из самой глубины, оттуда, где я храню то, о чем стараюсь не думать.

Сергей.

Я не хочу вспоминать. Не хочу сравнивать. Но память не спрашивает. Она приходит сама — резко, без стука. Тот звонок, тот голос в трубке: «Наталья Петровна, держитесь». И после — тишина, которая длилась месяцами.

С тех пор я не строю планов дальше недели. Потому что, когда строишь — теряешь.

Я чувствую взгляд Марка. Кожей, затылком, каждой клеткой. Обернуться или нет? Не оборачиваюсь. Просто стою, смотрю в окно, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Наталья, — говорит он тихо.

Я поворачиваюсь.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. В этом взгляде все: усталость, бессонная ночь, вчерашний разговор, сегодняшняя закрытость. И что-то еще. То, чему я боюсь дать название. То, от чего внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.

Он хочет что-то сказать. Я вижу. Губы чуть приоткрываются, но слова не выходят. Застревают где-то в горле.

Я тоже хочу спросить.

«Что у тебя происходит?»

«Ты уедешь?»

«Ты врешь, когда говоришь «посмотрим»?»

Не спрашиваю.

Он отводит взгляд первый. Медленно поднимается с пола, будто каждое движение дается с трудом.

— Спасибо за вечер, — говорит просто.

Киваю. Слова застряли где-то там же, где и вопросы.

Он одевается и уходит. Дверь закрывается мягко, почти беззвучно.

Я остаюсь одна.

Тишина давит на уши. Слышно только, как тикают часы на кухне, и как где-то за стеной гудит холодильник.

Я подхожу к конструктору. Опускаюсь на корточки. Провожу пальцами по пластиковой детали — гладкой, холодной, чужой. Она еще хранит тепло его рук.

И вдруг понимаю: я боюсь не того, что он уедет.

Я боюсь того, что хочу, чтобы он остался.

В груди снова тепло. Разливается медленно, откуда-то из-под ребер, заполняя пустоту, о которой я давно старалась не думать.

И я не знаю, как его остановить.

Глава 21. Марк

Я просыпаюсь от ощущения, что за мной наблюдают.

Не знаю, откуда берется это чувство, может, на подкорке записано еще с пещерных времен, когда взгляд хищника означал скорый конец. Но оно есть. Липкое, тягучее, неприятное.

Я открываю глаза.

И в лицо мне упирается холодный, влажный нос.

— А-а-а! — Я дергаюсь, ударяясь затылком о спинку кровати. — Ты серьезно?!

Байкал стоит надо мной и смотрит прямо в глаза. Огромный, белый, невозмутимый. Не лает. Не виляет хвостом. Просто смотрит. В его взгляде — вся бесконечная мудрость северных равнин и легкое презрение к человеку, который посмел спать дольше положенного.

— Ты что тут делаешь? — сиплю я, пытаясь нащупать телефон на тумбочке. — Как ты вообще… А, черт.

Вспоминаю.

Вчера вечером я вернулся домой очень уставший. На улице было под сорок, ветер сдувал все, что плохо лежит, а Байкал сидел в своем вольере и смотрел на меня с таким выражением, будто я лично обрек его на замерзание. Я продержался минут пять. Потом открыл дверь, и он влетел в дом, как ледокол, снося все на своем пути.

Теперь он здесь. И, кажется, собирается остаться навсегда.

Байкал тяжело вздыхает. Очень театрально. И кладет тяжелую лапу прямо на край кровати.

— Даже не думай, — говорю я. — Это моя территория.

Он смотрит еще внимательнее. Лапа продавливает матрас.

Телефон вибрирует. Я хватаю его как спасательный круг.

Якут: «Не спишь? Ты как там? Освоился? Как дела с твоей проблемой?»

Я печатаю одной рукой, второй отодвигая собачью лапу.

Марк: «Байкал разбудил своим носом. Начинаю привыкать. Проблема да, финальная стадия. Три-пять дней — и свобода».

Якут отвечает мгновенно.

Якут: «В смысле разбудил носом? Ты в вольере спишь что ли?»

Марк: «Смешно. Холодно было вечером, я впустил его в дом».

Пауза. Потом три точки, и текст прилетает, чувствуется, что Якут набирал его с особым смаком.

Якут: «С ума сошел? Ему не холодно. У него подшерсток, знаешь ли, не твой итальянский пуховик. А впуская в тепло, ты сбиваешь ему биоритмы. Организм думает, что весна. Выпусти обратно, пока он линять не начал у тебя на диване».

Я смотрю на Байкала. Байкал смотрит на меня. Кажется, он все понимает и заранее меня осуждает.

Марк: «Как все сложно. Надо правильных