(Не)рождественское Чудо Адской Гончей - Зои Чант

когда он провел одним пальцем между ее ног и обнаружил, что она уже мокрая. Он дразнил ее, добавив еще палец, целуя ее плечо. Легкий укус, ожог зубов на коже заставил ее содрогнуться.

Шина готова была закатить глаза и отдаться чувствам, но, черт возьми, ей нужно было приложить усилия.

Она хотела, чтобы этот момент запомнился Флинсу так же ярко, как и ей.

Она мягко перевернула его на спину. Он позволил, хотя теперь, после того как она ощутила его голод, каждое его движение казалось сжатой пружиной едва сдерживаемой силы. У нее перехватило дыхание, когда она оседлала его, почувствовав под собой его сильное, твердое тело.

Его член уперся ей во внутреннюю поверхность бедра, она потерелась о него, опускаясь ниже, и Флинс зарычал, послав по связи пары волну острой нужды. Когда она обхватила его рукой, прилив его желания был так силен, что ее собственное тело ответно сжалось.

Он был… большим. На этом она остановилась. Измерения не могли передать тяжелую, плотную полноту его члена в ее ладони, то, как его пальцы впивались в простыню, пока она ласкала его. Или как ее сердце екнуло, наполовину в трепете, наполовину в возбуждении, при мысли о том, чтобы принять его внутрь.

В сознании тут же замаячил тревожный вопрос: Он не будет слишком большим, да? Да ладно. Вселенная создала нас друг для друга, наверняка она позаботилась, чтобы мы подходили друг другу…

Она резко обрубила эту мысль, не дав ей развиться — серьезно, ее мозгу иногда нужен был поводок — и подняла взгляд на Флинса.

Если раньше видеть голод в его глазах было для нее почти невыносимо, то теперь его выражение почти сломало ее иначе. Его дикая, собственническая страсть никуда не делась, но смешалась с той уязвимостью, которую, как ей казалось, она мельком увидела, когда отстранилась от него в доме своих тетушек.

Тогда она не вообразила это. Несмотря на его силу и мощь, и лицо мужчины действия, которым он прикрывался, под этим он был таким же человеком, как и она. Или… как бы то ни было.

Звуки, которые издавал Флинс — полузадушенные вздохи, глубокие стоны в горле, — когда она взяла его член в рот, отдавались эхом вдоль ее позвоночника. Она работала языком и руками, пока его бедра не оторвались от кровати в судорожном толчке.

Она бы продолжила, но его пальцы коснулись ее плеча, и одного взгляда в его глаза было достаточно, чтобы понять — он долго не продержится.

Она выпрямилась и поцеловала его, прижимаясь всем телом. Он двигался навстречу, словно уже знал каждую пядь ее тела, где касаться, где сжимать и держать. Они лежали бок о бок, лицом к лицу. Ее дыхание сперло, когда она закинула ногу ему на бедро.

Слова были не нужны. И это было кстати. У нее их не осталось. Только нужда, и желание, и свет связи пары, струящийся между ними, как река из звезд.

После, вся изломанная, измученная и одновременно более умиротворенно-счастливая, чем когда-либо прежде, Шина с трудом добралась до душа и залезла под струи. Через неопределенное время она встряхнулась, сгоняя дремоту, и кое-как выбралась обратно.

Полотенца в отеле были огромными и пушистыми. Она завернулась в одно и вернулась в спальню.

— Ты идешь в постель? — спросил Флинс из клубка одеял, в котором она его оставила. — Или я могу уйти на диван…

Икота смеха удивила ее.

— Думаю, уже немного поздно для этого.

Ее смех перетек в медленную улыбку, которую Флинс тут же отразил. Тепло разлилось по ее телу, как рассвет, — и так же быстро растаяло.

Она не хотела идти в кровать. Она не хотела спать. Внутри была пустота, одиночество, какого она, без своей овцы, и представить не могла. Ее мир рушился, и Флинс был единственной надежной опорой, за которую она могла ухватиться. Он появился из ниоткуда, волшебный оборотень, какого она отродясь не видывала, и спас ее жизнь.

Но дело было не только в этом. Да, связь пары ударила ее, как молот, и секс тако́го калибра ей еще не доводилось испытывать. Но под всей этой магией, судьбой и сопутствующей ерундой Флинс был человеком. Человеком, который ей нравился. Его улыбка, его доброта, то, как он слушал ее, даже узнав, что она — всего лишь крошечная овца. Проблески мягкости под суровой внешностью. Ей хотелось узнать его лучше, понять его привычки, что он любит, а что нет, каков он по утрам. Храпит ли он. Стесняется ли храпа, если храпит. Нравится ли ему, когда чешут за ухом в облике адской гончей.

И она бы узнала, если бы не угодила прямо в ловушку Ангуса Паркера.

Она не знала, сколько времени у нее осталось, но если она ляжет сейчас, все — конец. Часы, растраченные на сон. Ее тело не заботило ее желание бодрствовать. Истощение уже тянуло ее вниз, и даже держать глаза открытыми было почти непосильным усилием.

Рана на ноге болезненно ныла под тяжестью тела. Почему сейчас она болела сильнее, чем раньше? Флинс говорил, что останется шрам, и внезапно она была этому рада. Даже если этот укус — причина всех ее бед, он будет напоминать о нем. О том, как бережно, с какой нежностью он ее обрабатывал и перевязывал. О прикосновении его пальцев к ее коже. О том, как их взгляды встретились, и она поняла, и увидела то же самое чудесное, внезапное осознание в его глазах. Не могло быть, чтобы они не были предназначены друг для друга — как иначе объяснить, что они тут же набросились друг на друга с поцелуями, даже не подумав, что они, вообще-то, посреди пожара, и, возможно, сейчас не лучшее время вести себя как школьники за спортзалом. Он, может, и великолепный огнедышащий зверь, но где-то в глубине души он такой же идиот, как и она.

Может быть, если бы они не были так идеальны друг для друга, она бы не оказалась в таком положении.

Должно быть, она напряглась или послала по связи пары дрожь той боли, что была в сердце, потому что Флинс мгновенно насторожился. Он приподнялся на локте, его глаза светились, как тлеющие угли.

*Что случилось?*

Шина подошла и мягко толкнула его обратно, а затем нашла место, чтобы свернуться калачиком у его бока. Он был теплым и твердым, и она собиралась быть, черт возьми, взрослой по этому поводу, сказала она себе, и не плакать.

— Мне