Виновница торжества - Анастасия Чехова

— Всё складывается как надо, — подмигнул он мне, надевая чёрные очки-авиаторы, и машина рванула со стоянки.

Мы отправились на юг Стрипа, к High Roller — гигантскому колесу обозрения, самому высокому в мире. Кристиан забронировал приватную кабину только для нас: внутри — бар с шампанским, мягкие диваны из белой кожи, панорамные окна, где город расстилался внизу, как ковёр из огней. Пока колесо медленно поднималось, мы пили Dom Pérignon — холодное, искрящееся, — он обнимал меня за плечи, его пальцы иногда скользили ниже, по спине, заставляя кожу гореть под платьем. Я прижималась ближе, чувствуя тепло его тела, и он наклонялся, целуя меня в шею — нежно, но с лёгким прикусом, от которого мурашки разбегались по всему телу. На высоте 168 метров, он повернул меня к себе, прижал к стеклу — холодному на контрасте с его жаром — и поцеловал долго, нежно, с привкусом шампанского и ветра, его руки спустились на талию, сжимая чуть сильнее, намекая на то, что могло бы быть, если бы не высота. Я достала телефон и сняла нас — видео, где его губы на моих, город внизу как декорация, — для себя, на память, чтобы переживать это снова и снова.

Мы спустились с колеса и пошли в The Shops at Crystals — роскошный молл с бутиками вроде Louis Vuitton и Gucci, где воздух пах деньгами и парфюмом. Кристиан настоял купить мне что-нибудь «на память»: мы выбрали золотой браслет от Cartier — тонкий, с маленьким бриллиантом в форме сердца, который сверкал, как звезда. Он застегнул его на моём запястье сам, его пальцы задержались на коже, поглаживая внутреннюю сторону руки — от локтя к ладони, заставляя меня вздрогнуть от лёгкого электричества.

— Чтобы ты помнила эти дни, — прошептал он, наклоняясь и целуя запястье, его губы коснулись вены, где пульс бился быстрее. Я почувствовала, как внутри всё сжимается от желания, взяла телефон и сделала фото — браслет на руке, его губы у моей кожи, — отправила Стэлле с эмодзи сердца, чтобы поделиться этим моментом.

Следующее место нашего свидания была — прогулка по каналу в The Venetian: мы взяли приватную гондолу, гондольер пел арии из опер, а Кристиан держал меня за руку, иногда переплетая пальцы, иногда поднимая мою ладонь к губам для поцелуя. Вода плескалась, фрески на стенах имитировали Венецию, а он наклонялся ближе, шепча в ухо: — Ты кажешься ещё красивее здесь, — и его рука скользила по моему бедру под платьем — лёгко, шаловливо, пальцы задевая край трусиков, заставляя меня тихо вздохнуть и прижаться к нему.

Я чувствовала себя в сказке — роскошной, волшебной, где каждый миг переливался, как грани бриллианта под лунным светом, а воздух был пропитан ароматом ночи и нашего желания. Счастье переполняло меня до слёз, тихих и солёных, которые я прятала в улыбке.

Наш вечер завершался на балконе сюита: мы стояли у перил, держа в руках бокалы с искристым шампанским, чьи пузырьки танцевали в свете фонтанов внизу. Фонтаны Bellagio оживали под мелодию "Time to Say Goodbye" Андреа Бочелли — вода взмывала вверх в вихре света и музыки, синхронизируясь с биением наших сердец. Кристиан прижал меня к себе, и мы целовались страстно, жадно — его губы были тёплыми, с привкусом вина и соли от моих слёз, руки скользили по спине, прижимая ближе, заставляя тела слиться в один ритм с фонтанами.

Он на миг отстранился, его глаза сияли ярче неона: — Это лучшие два дня в моей жизни, ты невероятная, Лэйн, — прошептал он, снова прикоснувшись к моим губам так нежно, будто боялся, что от напора я растворюсь в воздухе, как мираж в пустыне.

— Я хочу тебя прямо здесь, с таким видом, — сказал Кристиан, и от этих слов внутри всё вспыхнуло, низ живота сжался в сладкой муке, влага начала сочиться, тело трепетало от предвкушения.

Мы занялись любовью на балконе — фееричной, нежной, как танец огней внизу. Он прижал меня спиной к перилам, его руки медленно стянули платье с плеч, обнажая кожу для ночного бриза, который ласкал соски, заставляя их твердеть. Кристиан опустился на колени, его губы скользнули по моему животу, ниже, к бёдрам — поцелуи были как искры, разжигающие огонь внутри. Он раздвинул ноги нежно, но властно, язык коснулся клитора — медленно, кружа, посасывая, заставляя меня выгибаться и стонать в ритм музыки фонтанов. Его пальцы вошли в меня — два, три, растягивая, массируя точку внутри, влага хлестала обильно, стекая по его руке, а он смотрел вверх, на моё лицо, полный любви и желания. Я кончила первой — волна накрыла, тело содрогнулось в спазмах, соки брызнули, и он пил их, как нектар, не отрываясь.

Потом он встал, расстегнул рубашку — его тело сияло в свете города, мускулы напряжены, — и вошёл в меня стоя, прижав к перилам. Толчки были глубокими, ритмичными, как танец воды внизу, его руки сжимали талию, а губы шептали: — Ты моя... Только моя.

Во время пика — когда оргазм накрыл нас одновременно, тела слились в одном спазме, мои соки смешались с его стонами, — в небе прогремел фейерверк, взорвавшись тысячами искр, как кульминация нашей страсти, окрашивая ночь в цвета экстаза.

Это были невероятные два дня — как будто я перенеслась в другую вселенную, где время остановилось, а счастье было бесконечным. Но в глубине души таилась тень: мы вернёмся в Сан-Франциско, и всё это может закончиться, как сон, оставив только воспоминания и вопрос: а что, если это было слишком идеально, чтобы быть правдой?

Подъём был ранний, но мягкий: Кристиан разбудил меня поцелуем в висок. Мы быстро собрались, и уже через час сидели в салоне того же Gulfstream, который уносил нас обратно в Сан-Франциско. Завтрак подали прямо на борту: круассаны ещё тёплые, клубника, йогурт и свежесваренный кофе. Он всё дорогу не отпускал мою руку — переплетал пальцы, гладил большим пальцем запястье, где поблёскивал золотой браслет от Cartier, и иногда подносил ладонь к губам, целуя кожу чуть выше вен.

— Я так хочу, чтобы ты ко мне переехала, — тихо сказал он, глядя на браслет, потом на меня. Голос был спокойный, но в нём чувствовалась стальная уверенность.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Это... неожиданно, — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливает жар.

— Не тороплю тебя, — он наклонился и поцеловал меня в губы — медленно, глубоко, как будто ставил печать на своих словах. —