Все любят Маргариту, но она мертва - Рози Стори

Для Джейка мир делился на тех, кто перенес серьезную потерю, и тех, кто не перенес, – кто ничего не понимал и не знал, какое это блаженство – ничего не понимать. И Маргарита тоже была из невезучих. Может быть, на каком-то глубинном уровне он всегда это знал?

Маргарита, сидевшая рядом с ним на диване, слишком резко вытерла глаза, будто злясь сама на себя. Смяла сигарету, гася ее о блюдце, вытерла руки о джинсы, встала и быстро пошла в ванную, врезавшись по пути плечом в косяк; все ее движения были смазанными. Она закрыла дверь, и он услышал, как вместе со светом включилась вентиляция. Джейк откинулся на спинку дивана, запустил руки в волосы, выдохнул. Он сказал не то. Сказал слишком много. Зачем он заговорил о себе? У соседей продолжали гудеть басы, настойчиво, как растревоженное сердце.

Джейк встал и подошел к пластинкам. Он опустился на колени, повел пальцами по их корешкам, и к тому времени, как Маргарита вышла из ванной, из динамиков пела Джоан Арматрейдинг, а Джейк снова сидел на диване. Видно было, что она умылась – вид у нее был розовый и чистенький.

– Можно я останусь еще немного?

– Да, пожалуйста. Я буду очень рад. Хочешь остаться на ночь? Можем пообниматься. Или поболтать. Или просто тихо посидеть. Хочешь горячий бутерброд? – спросил Джейк. – Я, кстати, потрясающие горячие бутерброды делаю, у меня прямо талант к этому делу.

– Расскажешь мне… про маму? – Она налила себе вина. Бутылка почти опустела. Маргарита села на другом конце дивана, зажгла еще сигарету и поджала ноги, опустив голову на руку.

– А может, расскажешь мне про сестру? Я бы с удовольствием…

– Пожалуйста, – попросила она, – я хочу послушать.

Джейк закрыл глаза.

Мама бежала, тащила его за собой по тротуару, держа за руку. Он держал за руку Лентяйку Сьюзен. Они куда-то опаздывали, их где-то ждали, но они смеялись. Ярко светило солнце.

Мама вытирала бокалы за стойкой паба, где работала, а он раскладывал пасьянс колодой карт с изображением голых женщин. Он поднял взгляд, а она смотрела на него. Я люблю тебя, проговорила она беззвучно и высунула язык. Он высунул язык в ответ.

Мама опять плакала из-за его отца. Из-за своего отца. Из-за своего сердца. И головы. Из-за денег. И того, что пылесос сломался. Из-за того, что она устала. Из-за того, о чем не могла говорить. Или просто так.

– Ну, мама очень любила шутить. И дурачиться. Честно тебе скажу, по-моему, она была самым веселым человеком, какого я только видел. Она всегда, ну… выскакивала на меня из-за угла, и другие подобные штуки. Мы все время друг друга разыгрывали и хохотали до слез. Она была красивая. Все говорили, она похожа на Бьянку Джаггер. – Джейк посмотрел в лицо Маргариты, и, хотя глаза у нее были красные, она слегка улыбалась, будто потихоньку успокаиваясь. Он опустил взгляд на собственные ноги на ковре, а в памяти открыл дверь в мамину спальню, шторы в которой были задернуты, несмотря на то что стоял день.

Сейчас, когда он вспоминал прошлое, мучительно было осознавать, что, хотя мать целые дни проводила в постели, он принимал это как нормальный порядок вещей, не понимал, что она правда настолько серьезно и болезненно тоскует. Ему следовало чаще показывать ей свою любовь. Попросить помощи у отца, у учителей, врачей, социальных служб, друзей. У кого угодно.

Ему сказали, что она приняла около сотни таблеток. Джейку казалось, что она их отсчитывала по одной, сидя за крошечным кухонным столом, накрытым сине-белой клеенкой. Эта картина была как воспоминание, будто он видел это своими глазами. Но там никого не было. Она была одна до тех пор, пока на следующий день соседка не заглянула что-то одолжить – какую-то сушеную траву, как Джейку помнилось, – но было уже слишком поздно.

– Она была всей моей семьей. Она была моей мамой, папой, сестрой, а иногда, когда у нее бывали трудные периоды, – практически моим ребенком. Хотя я, наверное, сам еще был ребенком.

Рядом с ним Маргарита закрыла лицо руками, плечи у нее затряслись. Сигарета так и торчала у нее между пальцами, и пепел сыпался с нее, как снег с ветки дерева зимой. Джейк забрал сигарету, загасил, ткнув в блюдце, и отодвинул блюдце подальше. Потом он откинулся на спинку дивана и осторожно потянул Маргариту к себе, пока она не уткнулась лицом ему в грудь. Джейк чувствовал, как ее скручивало от горя, будто от физической боли. Он взял подушку и подложил ей под голову, потом опустил руки, запрокинул голову и посмотрел в потолок. В дальнем углу комнаты расцветали и распускались влажные мутные облака, почти красивые, хотя состояли из плесени.

Когда мама Джейка умирала, лежа на полу в кухне, он отдыхал в Берлине со своей тогдашней девушкой. Ему отвратительно было думать, что, пока из нее вытекала жизнь, он крутил роман. Джейк видел обе картины сразу, как на разделенном экране. Он смеялся, обнимал девушку, они сидели в какой-то дешевой забегаловке, оба пьяные, а мама была одна, плакала, умирала. На следующий день в интернет-кафе он прочел имейл от тетки: «Пожалуйста, немедленно возвращайся домой. Первым же рейсом. Пожалуйста».

Лежавшая у него на коленях Маргарита открыла глаза. Его чувства к ней нарастили новый слой и пошли на следующий круг – новое кольцо в стволе молодого дерева. Орбита солнца.

– А как звали твою сестру? – тихо сказал Джейк.

Она простонала что-то, что он не расслышал, а потом повторила уже с бо́льшим напором:

– Поп-пи.

– Как красиво, – отозвался Джейк. Еще один цветок[6]. – Мне нравится это имя. – Он взял ее за сжатую руку, поднес к губам и поцеловал, потом глянул в угол комнаты – на секунду ему показалось, что он почувствовал там чье-то присутствие.

– Правда нравится?

Джейк посмотрел на нее, обвел глазами ее лицо. Она столько плакала, что выглядела уже по-другому. Она изменилась.

– Тебе правда нравится это