Непорочная невеста Лорда Тьмы - Таня Акентьева

— древняя сила, которая жаждет быть понятой и принятой. Мой род столетиями боролся с ней, подавлял и пытался контролировать. Поэтому она и стала проклятием. Но если ты примешь её добровольно, с открытым сердцем, она ответит тем же. Она признает тебя равной мне. Признает хозяйкой, а не жертвой.

Я кивнула, запоминая.

— А потом?

— Потом, когда Тьма войдёт в тебя полностью, мы соединимся, — он указал на иллюстрацию, где руки мужчины и женщины были связаны чем-то вроде чёрной ленты. — Не только телами, но и душами. Это будет… интимно. Очень интимно. Ты почувствуешь меня так, как никогда раньше. Все мои мысли, чувства, воспоминания. И я почувствую тебя. Мы станем одним целым.

Я сглотнула. Это звучало пугающе и одновременно завораживающе.

— А если я не выдержу? Если Тьма окажется слишком сильной?

Дариус помолчал. Потом взял мои руки в свои.

— Тогда мы погибнем вместе, — сказал он тихо. — Тьма поглотит нас обоих. Но я клянусь тебе, Элис: я буду держать тебя до последнего. Если ты начнёшь тонуть, я нырну за тобой. Если ты начнёшь гореть, я сгорю рядом. Мы пройдём через это вместе. До конца.

Я смотрела в серебряные глаза мужа и чувствовала, как страх отступает. Не полностью, нет. Где-то глубоко внутри меня ещё теплился холодок сомнения. Но он был слабым, едва заметным.

— Я готова, — ответила я.

Дариус кивнул и притянул меня к себе.

Мы стояли посреди комнаты, обнявшись, и молчали. Свечи мерцали, руны на полу пульсировали в такт нашим сердцам. До полуночи оставалось несколько часов.

— Есть ещё кое-что, — произнёс он, отстраняясь. — Ритуал требует, чтобы мы были… открыты друг другу. Во всех смыслах. Одежда это барьер. И физический, и магический. Мы должны быть обнажены.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец. Конечно, я уже была обнажённой перед ним…

Но сейчас это было иначе. Сейчас это было частью древнего, священного обряда. И от этого становилось волнительно и немного страшно.

— Я понимаю, — сказала я.

— Если тебе некомфортно, мы можем…

— Дариус, — я прервала его, улыбнувшись. — Я же сказала: я готова. Ко всему.

Дариус посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на благоговение.

— Тогда давай готовиться.

Остаток времени до полуночи мы провели в молчаливой подготовке. Дариус зажёг оставшиеся свечи, проверил руны, настроил чашу с зельем. Я сидела на подушке в центре круга, подобрав под себя ноги, и пыталась успокоить дыхание. Внутри меня Тьма пульсировала в предвкушении.

Она знала, что грядёт.

А когда до полуночи осталось совсем немного, Дариус подошёл ко мне и опустился на колени рядом.

— Пора, — сказал он тихо.

Я кивнула. Мы встали друг напротив друга. Его руки потянулись к застёжкам моего платья и тяжёлая ткань соскользнула с плеч, упала к ногам. За ней последовала сорочка.

Затем я помогла ему. Пуговицы камзола, рубашка, пояс брюк. Его тело, покрытое шрамами, открывалось моему взгляду, и я снова видела карту его боли. Белые линии на загорелой коже, следы ночных битв с Тьмой.

Я провела пальцами по самой длинной из них, той, что пересекала грудь, и Дариус вздрогнул.

— Они больше не болят, — прошептал он.

— Знаю, — я подняла на мужа глаза. — Но они часть тебя. И я люблю их тоже.

В ответ Дариус наклонился и поцеловал меня.

А потом мы встали в центр круга, лицом друг к другу, и взялись за руки.

Часы на стене начали бить полночь.

Руны под нашими ногами вспыхнули алым. Тьма внутри Дариуса проснулась, и я почувствовала волну холода, исходящую от него. Его глаза начали темнеть, заливаться чернотой, а за спиной медленно, величественно расправлялись огромные эфемерные крылья.

Началось.

— Я люблю тебя, — прошептал Дариус, и его голос был уже не совсем человеческим. — Помни об этом. Что бы ни случилось.

— Я люблю тебя, — искренне ответила я. — И я готова.

Тьма рванулась ко мне…

Глава 18

Ритуал привязки

Я ожидала боли… Ожидала холода, от которого стынет кровь. Ожидала страха, который захлестнёт меня с головой и заставит кричать.

Но ничего этого не случилось.

Тьма коснулась меня, и мир вокруг исчез.

Не было больше круглой комнаты в западной башне, не было чёрных свечей, рун на полу, боя часов, отбивающих полночь. Не было даже моего тела — я перестала его чувствовать. Осталось только сознание, парящее в бесконечной, бездонной черноте, и присутствие — огромное, древнее, непостижимое, — которое окружало меня со всех сторон.

Я не могла видеть, но могла чувствовать. Тьма была не холодной и не горячей — она была никакой и одновременно всем. Она пульсировала, дышала, жила. И она… говорила со мной. Не словами. Нет. А образами, эмоциями и ощущениями, которые вспыхивали в моём сознании, как зарницы.

Страх. Я почувствовала страх, но не свой, а чей-то чужой, древний, накопленный за столетия. Тьма боялась. Боялась быть отвергнутой, запертой, подавленной. Боялась тех, кто называл её проклятием и пытался уничтожить.

Одиночество. Бесконечное, всепоглощающее одиночество существа, которое никто никогда не принимал добровольно. Которое использовали, боялись, ненавидели и никогда не любили.

Надежда. Робкая, почти угасшая надежда на то, что на этот раз всё будет иначе. Что эта женщина — я — не убежит, не попытается убить, не сойдёт с ума. Что она примет.

Я потянулась к ней и показала ей всё.

Своё детство — бедное, голодное, но не лишённое любви. Свою сестру Розалин, ради которой я пошла на сделку с Лордом Тьмы. Свой страх в первую ночь в Равенмуре и даже своё удивление, когда Дариус оказался не монстром, а израненным, одиноким мужчиной. Свою любовь к нему — неуклюжую, робкую поначалу, но растущую с каждым днём, с каждым прикосновением, с каждым словом. Свою решимость остаться, даже когда он предлагал уйти. Свою готовность принять его таким, какой он есть.

Тьма смотрела. Впитывала. И постепенно её эмоции менялись.

Удивление. Она не ожидала, что кто-то может смотреть на неё без страха. Что кто-то может видеть в ней не проклятие, а часть того, кого любит.

Признание. Она чувствовала мою любовь к Дариусу и понимала, что эта любовь распространяется и на неё. Потому что она была частью него. Потому что я не могла любить его, отвергая её.

Принятие. Медленное, осторожное, словно дикий зверь, который впервые берёт еду