После брака. Бывшие. Чужие. Когда-то любимые - Анна Томченко

и посмотрел на костяшки. Попытался взять себя в руки, чтобы не расклеиваться. Да только ни черта не выходило. Сердце долбило в грудь, и мне казалось, что у меня вся жизнь пролетала перед глазами.

Все-таки набрал Машу.

— Дочь…

— Так, если ты сейчас опять будешь что-то хотеть…

— Доча... - И дрогнул мой голос. — Доча, пожалуйста, собирайтесь и езжайте к Вике в загородный дом. — Попросил я и покачал головой.

— Пап?

Маша была папиной дочкой. Поэтому, наверное, я так отреагировал на её беременность и на то, что она не замужем была. Потому что Маша была папиной дочкой. Волосы мне постоянно дёргала и ела с моих рук. Лет пять ей было, я после поездок к отцу на дачу привозил лещей вяленых, чистил, сидя на кухне, а Машка подходила, на коленку залазила.

— Папа рыбку. Рыбку дай. — Шептала мне она на ухо.

Я от косточек все отделял, чтоб не подавилась.

И она была такая во всем: чуть что — сразу папа.

Папа на коньки ставил. Папа с велосипедом учил управляться.

Поэтому и взбесился, потому что думал, что папа всегда будет на первом месте, а там вот муж появился. Это потом я уже понял, а в первый момент злился от того, что все пошло как-то неправильно и через одно место.

Поэтому Машка была папиной дочкой, и она сразу прекрасно учуяла, что что-то не так.

— Пап, что случилось? — Дрогнул её голос, и я тяжело выдохнул.

— У нас девочка. — Произнёс сдержанно, настолько, насколько мог — Мама попала в аварию.

Вой на том конце провода был таким за душу берущим, что я весь содрогнулся.

— Пап, ну как так?

— Солнце моё, пожалуйста, собирайся и езжай к Вике. Побудьте немного вместе, пока мы здесь во всем разбираемся.

— Ладно, пап. Но зачем так, пап? — Заходила слезами Маша.

А я мог только объяснять, что все произошло слишком быстро.

— Ты меня поняла? Доча, езжай к Вике.

Дочка сказала, что сейчас с работы освободятся и сразу стартанут.

Я мерил шагами коридор. Казнил себя, материл последними словами. Понимал, что ничего по факту сделать-то сейчас не могу, потому что бессилен. Мне казалось, что время просто замерло. Минутная стрелка слишком долго падала с одного деления на другое. Я губы изнутри изодрал, потому что бесился и психовал.

Двое из ларца одинаковы с лица, которые были представлены к Лиде, скинули записи с камер наблюдения. Не было там ничего. Лида не увидела фуру. Которая выезжала с парковки, и повело её из-за того, что выбросило на встречную полосу.

Я закусил костяшки пальцев, тяжело выдыхая.

Как это могло произойти?

Это по мне должно было долбануть!

А долбануло по Лидии. Просто из-за того, что, оказывается, примерно так настигает расплата предателей.

Я прошёл до смотрового кабинета, пытаясь вслушаться, что же там происходило за дверьми, пытаясь понять.

И чуть не огрёб торцом в момент, когда дверь распахнулась.

— Макар Владимирович, вы что здесь стоите? Подслушиваете?

— Что с ней? — Этот дурацкий вопрос, который звучит во всех сериалах, в самых драматичных сценах, сейчас обладал какой-то магической силой.

Мне отчаянно важно было понять, что с моей женой. Я смотрел в глаза врачу, который нас встретил, надеясь понять, что именно нас ожидает.

— Макар Владимирович, — тяжёлый вздох, который был мне ответом.

 

 

 

37.

Макар

— Макар Владимирович, я понимаю, как вам тяжело. Но от того, что мы не виделись с вами пятнадцать минут, ситуация никак не исправилась.

Я тяжело выдохнул.

— Тогда вы не могли бы хотя бы не делать таких пауз, а то вам операционная для инсультника понадобится.

Врач сделал шаг в сторону и произнёс:

— Мы делаем всё, что в наших силах. Видимых повреждений нет. Больше реакция, вероятно, на стресс и на пониженное давление. Как только состояние стабилизируется, ваша жена придёт в себя.

— Ребёнок? — спросил, испытывая горечь и раздирающую боль в горле.

Как же моя маленькая девочка?

Как же моя принцесса?

Как же моя ягодка?

Я не представлял себе, что будет, если, упаси Боже, с ребёнком что-то произошло.

Я ж с себя шкуру спущу. Я ж повешусь на ближайшем суку. Я вообще не представлял, как так бывает в жизни, что смыслом её становится одна женщина и всё, что делает эта женщина.

— Пока нет ничего фатального. — Врач обошёл меня и двинулся в сторону ординаторской.

Я чуть было не долбанул кулаком в стену, психуя и раздражаясь.

Каренский ещё этот под ногами мельтешил, как жук-навозник.

Может, действительно грохнуть?

Так, тихонечко, чтоб никто не заметил.

Если он без дел сюда приехал, то может, и не заметят?

А если не грохнуть, а просто вывести к Федьке в угодья да погонять его с двустволкой?

Тоже мне охота на филина будет.

От Каренского надо избавиться. Это было почти однозначно. Такой беспринципный мудак по земле не должен ходить и топтать её просто так.

Меня больше всего убивало то, что он был беспринципным. Сказать человеку, у которого жена лежит без сознания, беременная, такое — это значит попросту ни во что не ставить людей.

Я сам не лучше. Но я никогда не бил по больному.

Помнил один случай из молодости: мужик на бабки встрял, набрал долгов у знатных людей. Я приехал переговорить. Он прекрасно понимал, что и пальцы ему переломают, и то, что печень с почками отобьют, но не стал шкериться по углам. Он вышел, распахнул руки и вздохнул:

— Что хочешь делай. У меня дочери двенадцать лет. Ей онкологию поставили.

Хочешь режь, хочешь бей.

У каждого есть предел, за который он не будет переступать.

Вот мой предел — долг я выплатил сам. Мужик отдал мне свою тачку. Хотя она мне не нужна особо была. Я дождался, когда у него дочка войдёт в ремиссию, и предложил машину вернуть. Он качал головой и повторял одно:

— Ничего не надо. Только чтобы дочь была здорова.

У Каренского не было никаких принципов. Ему было плевать на всё: на детей, на женщин. А такие, как он, не останавливались ни перед чем. Именно поэтому никогда мне и не нравились.

Через полчаса, когда врач зашёл в смотровой кабинет я ощутил, что у меня рубашка вся насквозь пропитана потом. Я уже не мог больше ждать. От бессилия и бездействия сходил с