Брачный приговор - Натаэль Зика

— Спасибо, папа. Я люблю тебя.

— И я тебя, дочка. Отдыхай. И передавай леди Марре и княжеской чете привет от старого графа де Сафир!

Поверхность зерцала помутнела, погасла.

Илларита смотрела на тёмный диск несколько секунд, не веря, что всё получилось.

А потом выдохнула — длинно, судорожно, всем телом.

— Получилось... - прошептала она одними губами. — Получилось!

Она откинулась на подушку — и силы оставили её мгновенно, будто их выключили.

Глаза закрылись сами собой. Тело обмякло, проваливаясь в спасительную темноту. Последнее, что она почувствовала, — как зерцало выскальзывает из ослабевших пальцев, глухо стукает об пол и закатывается куда-то под кровать.

Она уснула — глубоко, спокойно, как спит выздоравливающий человек.

И не слышала, как в комнату вошла Лита, наклонилась над девушкой и удовлетворённо кивнула.

— Спит, не в обмороке! Молоко с бульоном вернули её к жизни.

И устроилась в кресле напротив кровати, решив караулить больную до утра.

Глава 16

Арвид оглянулся лишь раз.

Замок брата возвышался на холме чёрной громадой, лишь кое-где окна светились тусклым светом. Вон там, на третьем этаже, покои Виллема.

«Надеюсь, Жув не ошибся — ты, брат, крепко выпил и теперь не менее крепко спишь», — пробормотал он себе под нос, прежде чем понукнуть конька.

Лес принял его в свои объятия мгновенно — тихо, настороженно, будто спрашивая: «Кто ты и зачем тревожишь нашу тьму?»

Арвид пригнулся к холке мерина, вглядываясь в узкую тропу, что вилась между стволами. Ночное Око только начинало подниматься, и в лесу царил почти непроглядный мрак. Тени прыгали, ветки хлестали по лицу, но он не сбавлял шага.

— Но, но, — подгонял он коня шёпотом. — Прошу тебя, милый, ещё немного прибавь!

Мерин не подводил. Толстый, неповоротливый на вид, он оказался на удивление выносливым и упрямым — шёл, не сбиваясь с пути, будто знал дорогу лучше хозяина.

Лес жил своей ночной жизнью. Где-то ухнула сова, в кустах прошуршало что-то мелкое и шустрое, ветви скрипели под порывами ветра. Арвид не обращал внимания.

«Сколько я потерял в подземелье? Час? Два? Виллем проспит ещё часов пять, если Жув не ошибся».

Тропа нырнула в овраг, и мерин пошёл осторожнее, перебирая ногами по осыпающемуся склону. Арвид сжал бока коня коленями, помогая удержать равновесие. Раненая рука ныла, повязка намокла — видимо, кровь снова пошла.

— Плевать, — процедил он сквозь зубы. — Лишь бы успеть.

Овраг кончился, лес снова сомкнулся стеной. Теперь тропа пошла в гору, петляя между валунами и корнями. Мерин тяжело дышал, бока его ходили ходуном.

— Потерпи, дружок, — Арвид похлопал его по шее. — Ещё немного, и отдохнёшь.

Разговор с конём помогал удерживать концентрацию и не слышать собственных мыслей.

«Я должен попасть в Сафир раньше брата! Граф Олав не справится, если Виллем въедет на территорию графства и решит забрать бывшую жену силой! Духи, ну почему я был так слеп, почему ему верил? Надо было ещё тогда, до свадьбы, открыть Ларите глаза. Хотя… Что бы я ей сказал? Да она и не поверила бы мне! Тем более где бы я мог с ней поговорить, если она жила у себя, а меня в гости никто не приглашал?»

Ветка хлестнула по лицу, оставив жгучую полосу. Арвид даже не поморщился.

Ночное Око наконец поднялось выше, залив лес серебристым светом. Стало лучше видно, но тени сделались длиннее, злее, прыгучее. Мерин то и дело вздрагивал, принимая корягу за притаившуюся опасность, а куст — за зверя.

Время утекало, а он всё ещё не добрался до домика. Где-то в глубине души Арвида шевелился страх: а вдруг брат очнётся раньше и решит ещё раз поговорить с младшим? Спустится в подземелье, а там…

Он оглянулся.

Лес за спиной был тёмен и пуст. Только ветер гнал листву по тропе.

В этот момент конь наконец выбрался на ровное место и заметно прибавил шагу — видимо, сам почуял близкий отдых.

Арвид узнавал дорогу. Вот справа должен быть ручей, где они с братом в детстве ловили лягушек. А слева — поляна, на которой Виллем учил его стрелять из лука.

Сколько же лет прошло? Казалось, целая жизнь.

И вот теперь он бежит, как от врага, от единственного оставшегося в живых родного человека. И собирается защищать от брата его жену! То есть бывшую жену… Как же вышло, что Виллем превратился в настоящее чудовище?

Мысли путались, но одна билась ровно, как сердце:

«Успеть. Успеть. Успеть».

Вот знакомая поляна. Вот тропа, что ведёт к дому. Вот и сам дом — тёмный, тихий, только в одном окошке мерцает тусклый свет.

Комнатка Литы.

Служанка не спит, караулит поселянку.

Арвид осадил коня у самого крыльца, спрыгнул, едва не упав — ноги затекли, не слушались. Мерин тяжело дышал, опустив голову.

— Прости, дружок, — бросил Арвид, привязывая повод к перилам. — О тебе сейчас позаботятся.

Он взбежал на крыльцо, рванул дверь.

Внутри было тихо. Гайко, задремавший у очага, вскочил, вытаращив глаза.

— Милорд! С вами всё в порядке? Вы весь в крови! Что случилось?!

— Потом, — отмахнулся Арвид. — Где девушка?

— У Литы в комнатке. Очнулась ещё вечером, даже вставать пыталась, но Лита уложила обратно. Сейчас, должно быть, спит.

— Хорошо. Займись конём, он там, у входа. Его надо выводить и растереть.

Слуга ушёл, а Арвид первым делом напился. А потом сунул голову под умывальник, споласкивая лицо, смывая с кожи пот и грязь. Рваная рана на руке, перетянутая тряпкой, саднила, но крови уже не было — настойка девясила сделала своё дело.

Тут, привлечённая шумом, в комнату вошла Лита. Вошла и замерла, оглядывая открывшуюся ей картину.

— Милорд? Охти мне… — всплеснула руками. — Где ж вы так пострадали? На охоте?

— На охоте, — коротко ответил Арвид. — Что поселянка?

— Спит, милорд, — ответила служанка. — Кабана, небось, встретили?

— Принеси мне мазь и чистую тряпицу — перевязать рану. Ещё чего-нибудь поесть и бокал вина, — он решил переключить внимание служанки на более важные для него дела, не желая вдаваться в подробности случившегося.

Та кивнула и поспешила исполнить просьбу. И через короткое время вернулась с подносом: на нём стояли глиняная баночка с мазью, сложенная чистая тряпица, ломоть свежего хлеба и жаркое, а рядом — высокий кувшин и пустая чаша горного хрусталя.

Граф поблагодарил, взял всё необходимое и, склонившись ближе к свету, принялся обрабатывать рану.

Служанка с ноткой любопытства и тревоги наблюдала за его действиями, но, не решаясь нарушать молчание, тихо удалилась, оставив его наедине с мыслями, болью и ужином.