Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Не тревожьтесь, – вдруг смягчился он. – Те, кого вы видели, имеют хорошие шансы на излечение, как и все двадцать восемь обитателей первого этажа. Лёгкие случаи меланхолии: некоторые из наших пациентов – просто солдаты, чьи нервы расстроились на войне. Не то что буйные и нечистоплотные обитатели верхних этажей, прикованные цепями. Послушным даже разрешено свободно передвигаться – разумеется, в обмен на помощь по уходу за больными, дабы приучать к труду.

– К труду? – она возмущённо подняла брови. – Таскать эти ушаты на пятый этаж – не труд, а каторга!

– Движение помогает больным преодолеть меланхолию, – равнодушно ответил шут, – но эти ещё не готовы и должны вернуться этажом выше на цепи.

– Сколько же здесь содержится пациентов? – спросила она, задыхаясь.

– Точного числа не знаю. Каждый день прибывают новые, другие умирают. Всего у нас сто тридцать девять комнат, и редко когда они пустуют.

– Я хочу поговорить с врачом, – потребовала Софи как можно твёрже.

Шут рассмеялся, будто это были самые остроумные слова, которые ему доводилось слышать не менее чем за последнюю неделю.

– Теоретически у нас есть доктор, но его постоянно вызывают в общую больницу – кажется, он и сам предпочитает там быть. Заглядывает сюда лишь изредка, но это и не нужно – состояние больных улучшается медленно, им не требуется ежедневный осмотр. Мы и сами знаем, как обращаться с безумцами. Кстати, чем выше этаж, тем тяжелее случаи.

– А куда мы направляемся? – она замерла в ожидании.

– На пятый.

Худшие опасения подтвердились. В отчаянии женщина ухватилась за слабую надежду, что шут вот-вот рассмеётся и хлопнет себя по ляжкам, признаваясь в мрачной шутке. Увы, этого не случилось.

На верхнем этаже вопли и стоны больных стали невыносимы. Софи едва сдерживала тошноту и желание бежать прочь из этого безумия. Проводник остановился у крошечной камеры, где на жалкой соломенной подстилке, залитой рвотой и нечистотами, сидел нагой человек. Цепи на руках и ногах, прикованные к полу, оставляли ему не более метра свободы.

– Вот ваш супруг.

– Этого не может быть… – начала она, отказываясь верить, что это жалкое существо – её муж. Но это был он.

Пауль ещё не заметил её или не хотел замечать. Его голова с торчащими клоками волос была опущена, щёки впалые, кожа – серо-пепельная. Он дрожал всем телом. Сначала Софи подумала, что волосы выпали от жестокого лечения, но тут он схватился за прядь и с хриплым лязгом цепи вырвал её, бросив на солому.

– Я пойду, – сказал Самуэль. – Новые посетители ждут. Мне ведь платят не за безделье. Можете оставаться сколько нужно. Выход найдёте и сами.

Он говорил так, будто оставил её у постели бодрого пациента в опрятной палате, и уже поворачивался, чтобы уйти.

– Постойте! – крикнула она ему вслед. – Разве вы не видите, в каком он состоянии? Он замёрз, ему нужны одежда, свежая солома, а лучше матрас, еда и…

– Вы что, в пансионате? – усмехнулся шут. – Какие фантазии! К счастью, вы не врач. Холод полезен для мозга, одежда мешает выходу ядов, разъедающих разум. Солому меняют каждые сутки. Если он её пачкает – это уж его вина. Да и зачем ему матрас? К тому же супруг ваш должен поститься, чтобы не накапливалась чёрная желчь.

– Но вода! У него даже нет питья!

– В углу стоит ведро.

– Он же не собака! Да и с этими цепями не дотянется! – Бешенство подкатило к горлу. Едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в этого бесчувственного человека, она услышала слабый стон Пауля.

– Он и не должен дотягиваться, ещё испражнится туда и выпьет, чего доброго. Так ему не выздороветь. Кто-то из служащих даст ему попить, когда у нас будет время, но, госпожа, нет у нас возможности быть на всех этажах одновременно!

– Так он точно не выздоровеет! – крикнула она вслед уходящему.

Пауль вновь слабо застонал. Его взгляд был пуст, но теперь он смотрел на неё, шевеля губами. Вмиг забыв о брезгливости, Софи вошла в камеру и опустилась перед мужем на колени. Слёзы текли по её щекам. Как сильно источили его всего несколько дней таких суровых истязаний.

– Пауль… – Её губы дрожали. Узнаёт ли он её? – Это я, Софи, твоя жена.

Наклонившись к нему, сквозь смрад мочи и рвоты женщина сняла плащ и накинула ему на плечи. Подтащила ведро, зачерпнула воду горстью и поднесла к его губам. Он жадно пил, как животное, тычась пересохшими губами в её ладонь. Вода капала на и без того мокрую солому.

Наконец он отстранился, сгорбился и начал раскачиваться взад-вперёд, бормоча:

– Распят, умер и погребён, сошёл в царство мёртвых…

– Пауль… Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Эти слова не были пустыми. Где-то в глубине души шевельнулось давно забытое чувство – любовь, которую она когда-то испытывала к этому человеку. Пусть он унижал и оскорблял её, но такому концу она его не оставит. Хотя бы ради детей.

– В третий день воскрес из мёртвых…

– Пауль, послушай… Всё наладится.

С лестницы донеслись голоса экскурсовода и смех посетителей, сливаясь с воплями больных.

– Паганини щедро заплатил за ремонт его скрипки, – шептала Софи, цепляясь за солому, пропитанную нечистотами.

– Вознёсся на небеса… – бормотал Пауль, качаясь взад-вперёд.

– Он дал рекомендательное письмо с упоминанием твоего имени! Представь, какие заказы нас ждут! И это ещё не всё… – Она намеренно сделала паузу, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. – Мне доверят создать копию его любимой скрипки Гварнери. Слышишь?

– Седяща одесную Отца…

– Пауль! – Её голос дрогнул. – Ты понимаешь, какая это честь? Какое признание для мастерской? А деньги… Мы больше никогда не будем знать нужды. Но тебе нужно поправиться. Дети ждут тебя.

– И паки грядущаго со славою судити живым и мёртвым…

Понял ли он хоть слово? Или его разум навсегда затерялся в этом кошмаре? Она вдруг вспомнила – сегодня ведь Пасха.

Шаги экскурсантов приближались. Софи схватила его дрожащую руку.

– Мне нужно идти. – Она коснулась его впалой щеки, покрытой чёрной щетиной. – Но я вернусь и заберу тебя. У Паганини связи с Меттернихом и двором. Он замолвит слово.

– Софи…

Он внезапно чётко произнёс её имя, и она вздрогнула. Его глаза впервые за всё время осмысленно встретились с её взглядом.

– Помоги…

Этот шёпот пронзил её, как нож.

– Обещаю.

В дверях уже толпились зеваки.

– Вон отсюда! – неожиданно для себя крикнула она. – Прочь! Никто не смеет глазеть на моего мужа!

К её удивлению, толпа отступила.

Остался лишь надзиратель, нахмуривший брови.

– Ого! Смело, госпожа, вмешиваться в мою экскурсию.

– Это только начало, – прошипела она. – Клянусь,