Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Императорский и королевский камерный виртуоз. Поздравляю вас с этой редкой честью.

– Благодарю. Это обеспечило мне множество концертов при дворе, но, кажется, также привлекло внимание вашего шурина.

– Что он от вас хотел? – спросила Софи.

Петер не появлялся у неё последние недели, даже не поинтересовался насчёт брата.

– Он пристал ко мне ещё после первого концерта, когда я беседовал с гостями. Спрашивал, может ли он копировать мою Гварнери, и не отставал… – Паганини опустил сына на пол – мальчик явно стал тяжёлым.

– Какая наглость! – воскликнула Софи. – Он же знает, что к великому музыканту не обращаются с такими просьбами, а ждут, когда удостоят чести. И он снова к вам обратился?

– «Обратился» – это мягко сказано. Он поджидал меня в фойе Траттнерхофа, когда я с Ахиллом собирался ехать к вам. Должно быть, караулил с утра. Он буквально припёр меня к стенке, твердил, что сейчас, на пике моей славы, самое время заказать копию моей Гварнери и выбрать талантливого молодого музыканта для игры на ней – и что нет мастерской лучше его. Он повторял это раз за разом и не выпускал меня, пока я не дам заказ. Тогда я повернулся к швейцару и велел вывести этого навязчивого человека. Кстати, ваш шурин сказал швейцару, что я его вызвал и он ждёт меня в фойе.

– Это просто неслыханно! – Софи слушала с открытым ртом. Теперь она не могла перестать качать головой. – Это действительно бесстыдство со стороны моего шурина, но для него это характерно.

– Он также спросил, поддерживаю ли я с вами связь, что показалось мне странным. Разумеется, я ответил «нет».

– Честно говоря, я не удивлюсь, если мой шурин пойдёт на что угодно ради славы своей мастерской. Жена его подстрекает… Но странно, что он появился именно сейчас, после того как вы вторично заказали работу мне.

– Нам следует быть осторожнее. Поэтому я вышел на площади Святого Стефана, свернул на другую улицу и сделал крюк, чтобы убедиться, что нас никто не преследует. Я буду избегать встреч с вашим шурином, как… как чёрт ладана.

Софи невольно улыбнулась этому выражению, несмотря на досаду.

– Если вспомнить, как неуважительно мой шурин отзывался о вас во время концерта, – сказала она, – то его притязания и вовсе непростительны. В любом случае Петер больше не переступит порог моей мастерской. Я скажу об этом детям. На всякий случай я буду брать скрипку на ночь в спальню – кто знает, что он задумал.

Паганини рассмеялся, видимо, чтобы разрядить обстановку.

– Я всегда беру скрипку с собой на ночь, ещё с детства. Вот только мой сын, увы, не проявляет интереса к инструменту, но я надеюсь, это ещё придёт.

– Разве тебе не хочется играть на скрипке? – спросила она Ахилла, который молча слушал их разговор.

Мальчик покачал головой.

– Я больше люблю рисовать. Скрипка мне не нравится.

– Честно говоря, – начал Паганини, – я был бы горд, если бы сын пошёл по моим стопам. Копия скрипки предназначена для него, когда он будет готов. Но я не стану его принуждать. Мой отец страстно желал, чтобы я стал знаменитым музыкантом. Но мой сын действительно любит рисовать, и, мне кажется, у него неплохо получается, хотя никто его не учил. Пусть идёт своим путём – и каким бы он ни был, я уверен, что скрипка однажды найдёт дорогу к душе, которая будет с ней связана.

Софи повернулась к Ахиллу.

– Если ты любишь рисовать, у меня кое-что есть для тебя. Пойдём со мной.

Она подвела его ко второму верстаку, который они с Паулем давно оставили пылиться без работы. Быстро провернув деревянный диск, она перевернула сиденье табурета верхней стороной вниз.

Ахилл рассмеялся, и смех его был заразителен.

– Хочешь попробовать? – спросила она, улыбаясь.

Мальчик оживлённо кивнул. Как хорошо, что, несмотря на свою взрослую сдержанность, он оставался ребёнком. Его тёмные глаза, доставшиеся от отца, сияли. Вообще взгляд его был ясным, выражение лица – открытым и дружелюбным, без тени настороженности, обычной для детей при встрече с незнакомцами. Хотя при первой встрече, в присутствии матери, мальчик казался куда более скованным.

– Ну что, поднимайся на трон, – сказала она, усаживая Ахилла на табурет.

Подав ему лист бумаги и карандаш, она попросила:

– Нарисуй мне что-нибудь красивое, пока я показываю твоему отцу скрипку, которую для него делаю.

Когда она повернулась к Паганини, то увидела удивление на его лице.

– Должен сказать, я не узнаю своего сына – с незнакомцами он обычно очень сдержан, мягко говоря. А перед вами у него нет ни капли робости, будто он знает вас сто лет.

Софи пожала плечами.

– Не знаю почему. Наверное, он чувствует, что он мне искренне нравится и я занимаюсь с ним не из вежливости.

– В отличие от его матери… – пробормотал Паганини.

– Простите? – переспросила она, хотя расслышала отчётливо.

– А, ничего, – поспешно ответил он. – Так вы покажете мне копию моей скрипки?

– Конечно, с радостью! Вы ведь для этого пришли.

Она сказала это, чтобы напомнить себе о деле. Как и всегда, разговор снова соскользнул в личное, и это её раздражало. Она ни за что не хотела показаться бестактной. Паганини подошёл к верстаку, где всё уже было приготовлено.

– Не хотите присесть? – спросила она, вдруг заметив, что он стоит как-то неуверенно.

– Нет, я предпочитаю смотреть через ваше плечо.

Глава 22

Она подошла к печи в мастерской, куда заранее, в ожидании визита, положила массивное железное литье размером с ладонь, изогнутое по форме скрипичных обечаек.

– Attento, Ахилл! – предостерёг Паганини сына. – Сейчас вынесут очень горячий предмет, тебе нельзя сходить со своего места.

Мальчик кивнул, не отрываясь от рисунка. Он сидел, согнувшись, закусив язык от сосредоточенности.

Щипцами Софи извлекла раскалённый гибочный прут, перенесла его к верстаку и закрепила в специальном устройстве, чтобы тот не сместился, после чего вернула щипцы на место у печи.

– А почему деревянная полоска лежит в воде? – спросил Паганини, когда она вернулась. Он скептически приподнял брови, с видимым нетерпением ожидая ответа.

Никто, войди он сейчас в мастерскую, не догадался бы, что несколько минут назад здесь велись столь сокровенные беседы. И всё же между ними что-то изменилось. После того как Паганини намекнул на невозможность развода с женой, оба почувствовали себя свободнее – незримые границы были обозначены.

– Я ненадолго положила её туда, чтобы дерево легче гнулось. Сейчас увидите. Но и слишком сырым оно быть не должно