Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– А это что? – спросил он, указывая на круговую канавку, выдолбленную утром вровень с краем.

– Это жилка, направляющая для инкрустации из деревянных пластинок. – Она взяла одну из заготовок. – Вот такой. Это и есть жилки, тонкие, как паутинка, видишь? Я складываю три слоя и склеиваю их: два внешних – чёрные, из эбенового дерева, а средний – светлый, из клёна.

– Кажется, это очень сложно.

– Требуется немалое умение. Уже само нанесение линии для вставки жилковым резцом – искусство. Нужна точность, и великие мастера работали здесь по-разному – это важно учитывать при копировании. Страдивари, например, располагал жилки иначе, чем Гварнери. Знаток, взглянув на инструмент, прежде всего обратит внимание именно на них. Но в этом и прелесть скрипичного дела: за грубой, изнурительной работой следует тонкая отделка, и наоборот.

– Я никогда не замечал этих штук на своей скрипке, – удивился Кристиан. – У моей такая тоже есть?

– Конечно! Хотя многие музыканты её не замечают – она так неприметно окаймляет край. Но ни один уважающий себя мастер не позволит себе небрежности в этой детали.

– Значит, жилка влияет на звук?

– Нет, она, как и завиток, служит украшением.

Кристиан округлил глаза.

– И ради этого столько труда – ради едва заметной детали?

– Она не совсем бесполезна. Жилка предотвращает трещины, если повреждается край. Конечно, её можно было бы сделать и не столь изящной. Но старые мастера любили оставить в инструментах такой оригинальный автограф.

– Чтобы и по сей день мучить всех скрипичников, – усмехнулся Кристиан.

– Для меня это не мука, – возразила Софи. – Есть куда более тяжёлые работы. Взять хотя бы обработку нижней деки, которой я занимаюсь со вчерашнего вечера…

– Я видел, проходя мимо: весь верстак был в стружках.

– Пришлось снимать много древесины от центра к краям. Это изнурительно – чувствуешь себя дровосеком, только вместо топора держишь резец.

Кристиан рассмеялся.

– Похоже, мне бы это понравилось.

– Взгляни-ка на мою руку…

– Ого, серьёзные волдыри. Но тяжёлая работа меня не пугает. А почему верхнюю деку делают из ели, а нижнюю – из клёна?

– Ель прочна, и её можно сделать очень тонкой, не боясь сломать. Если приложить деку к уху и постучать, должен раздаться звонкий звук, как у литавры. Если же стук глухой, как по табуретке, значит, древесина ещё слишком толста. Лучше всего проверять это ночью, в полной тишине.

– Похоже на волшебство – как из простых досок рождаются такие удивительные инструменты.

– Ремесло и есть волшебство. Ты должен научить глаз замечать малейшие неровности, ухо – различать качество звука при постукивании по дереву, а пальцы – чувствовать мельчайшее сопротивление. Ты должен проверять гибкость деки, осторожно сгибая её в разных направлениях.

– Смогу ли я когда-нибудь этому научиться?

– Непременно! Если в тебе есть страсть…

– Она есть!

– Тогда я постепенно научу тебя всему. Позже ты поможешь мне обработать заготовку для скрипки разными рубанками. Сейчас нижняя дека похожа на бурное море, но потом она должна стать гладкой, с плавным изгибом. Этот изгиб решает всё: однажды созданный, он уже не может быть изменён. В течение жизни скрипки можно заменить обечайки, накладку грифа, подставку, даже изменить толщину деки – но не её выпуклость. Для инструмента высшего класса она должна быть безупречной с самого начала. Садись, попробуй!

Кристиан заколебался.

– Ты доверяешь мне это?

– Все когда-то начинали. Даже я. Со временем я полюбила эту работу. Когда есть возможность, я делаю это вечером или ночью. Только скрипка и я… Свет свечи, падающий на дерево…

Кристиан рассмеялся.

– Звучит почти романтично.

– Но в этом есть и свой смысл. Игра света и тени помогает мне замечать неровности. И если уж я начинаю работать ночью, наедине с выпуклостью и этими тенями, то не могу отойти от дела, пока тень не заструится по изгибу, не прерываясь ни единым изъяном. Ну что же, сынок, за работу. Угольник и линейка могут пока отдохнуть.

– Какое счастье!

– Погоди радоваться. Ты ещё пожалеешь, что отпустил их так легко. Теперь твои измерительные инструменты – пальцы и глаза, и им предстоит научиться находить малейшие шероховатости. Работа эта требует тонкого чувства, и чем дальше продвигаешься, тем она становится сложнее. Но когда работаешь с пламенеющим клёном, награда ждёт тебя в тот миг, когда дерево будто вспыхивает. Стоит чуть повернуть доску – и ты увидишь, как по ней танцуют огненные языки.

– Удивительно! Но как понять, сколько дерева нужно снять?

– Если бы на это был готовый ответ… – задумчиво промолвила она. – Никаких мерок, никаких подсказок не существует. У меня есть шаблон формы выпуклости, он покажет, сколько материала предстоит убрать, но этого недостаточно, чтобы изгиб заструился. Постичь это можно только опытом и чутьём. Вот рубанки разных размеров.

Она достала из ящика под верстаком несколько изящных футлярчиков – таких миниатюрных, что в них скорее можно было бы ожидать увидеть перстни.

– Да они совсем крошечные!

– Здесь самый маленький рубанок в мире. Гляди, он не больше твоего ногтя, и держать его можно лишь кончиками пальцев.

Кристиан, затаив дыхание, положил рубанок на ладонь и повертел его, разглядывая со всех сторон. Он уже собирался что-то сказать, но вдруг насторожился. Мать тоже прислушалась – снаружи донёсся какой-то шум.

– Что это? – спросил Кристиан.

Звук повторился.

– Похоже, кто-то бросает камешки в окно.

– У соседей?

– Скорее у нас, наверху. Катерина, кажется, тоже это услышала.

Она сделала такой вывод, услышав, как по половицам второго этажа заспешили чьи-то шаги.

– Я пойду посмотрю, – сказала Софи и вышла.

Глава 25

Перед домом столпилось человек пятнадцать-двадцать – мальчишки и девчонки, все ровесники её близнецов, лишь один, судя по пёстрой шапочке, был постарше – вероятно, студент, старший брат того мальчишки, что прилип к нему, глядя снизу вверх. Толпа с таким рвением внимала своему заводиле, который по-генеральски давал команду доставать из карманов новые камни, что даже не заметила Софи.

– Вот она! – крикнула одна из девчонок.

Но речь шла не о Софи – дети запрокинули головы, уставившись на окно.

– А где твой брат? – спросил один из мальчишек.

– Неважно! – рявкнул вожак. – Он услышит. Ну, давайте! На счёт три! Раз, два, три!

У кого отец дурак, тот и сам, видать, простак! Вам в печь дорога, в жаровню, в Башню, Лишь там вас ждут и мамашу вашу!

Софи решительно шагнула к толпе.

– Заткните свои поганые рты! – крикнула она. – Марш отсюда! Живо! – Она размахивала руками, словно отгоняла докучливых мух. – Вон!