Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Софи прислушалась к собственным словам. Звучало убедительно, подумала она, и лжи в них не было – если не считать того, что страшные подробности были ею тщательно опущены.

– Рад слышать, – отозвался Кристиан, и голос его звучал странно отрешённо.

– Блажен, кто верует! – вырвалось у Катерины, и она резко отстранилась от соседки. – Я не верю ни во что! Не верю и в то, что копия Гварнери нас спасёт. Всё – обман и ложь!

– Катерина, – укоризненно покачала головой Софи.

– Но так оно и есть! – продолжала дочь. – Не хочу знать никого! Ни милосердного Бога, что опрокинул на нас ушат бед, ни матушки моей – и пусть мне не грозят адом, он уже здесь!

– Катерина, что за речи? – воскликнула Софи. – Не греши!

– А я согрешу! – вскричала Катерина.

– Но сегодня день Воскресения Христова… – растерянно пробормотала соседка. – Победа жизни над смертью. Давайте праздновать…

– Не стану я праздновать! – Катерина ринулась из мастерской и взбежала по лестнице.

Стиснув губы, Кристиан проводил сестру взглядом.

– Честно говоря, и мне не до празднеств, пока отец не вернётся, – сухо проронил он. – Позвольте мне также удалиться в свою комнату.

Софи кивнула, и едва сын скрылся, как она в изнеможении опустилась на табурет.

– И мне не до праздничной трапезы, – глухо проговорила она в сторону соседки, желавшей лишь добра. – Не смогла бы проглотить ни куска. Не сердись, Анна, надеюсь, ты понимаешь.

«Как же она поймёт?» – мысленно добавила Софи, ибо Анна и представить не могла, какое отчаяние она узрела в доме скорби. Соседка всплеснула руками.

– Но что же теперь будет с моим пасхальным барашком?

«Да, – подумала Софи, и лицо её исказилось. – Вот бы это было и в моей жизни главной заботой…»

Глава 20

27 мая 1828 года

Последние два месяца Софи всем сердцем желала бы стереть из памяти. Пауль всё ещё томился среди умалишённых, а в довершение всех бед Паганини отозвал свой заказ на копию скрипки. Это выбило у женщины почву из-под ног и повергло в бездну отчаяния. Конечно, она понимала, что супруга Паганини вынудила его к такому решению – ему даже не потребовалось говорить об этом прямо. Видно было, как тяжко ему далось сообщить ей горькую весть, тем паче что одновременно он известил её о своём скором отъезде из города: мучительные боли не позволяли ему дать все запланированные концерты.

Прочие новости также были неутешительны. Князь Меттерних, несмотря на неоднократные ходатайства Паганини, остался непреклонен и заявил, что канцлеру не пристало вмешиваться в методы врачевания и решать сроки содержания больных в Башне безумцев.

Дома царила ещё более мрачная атмосфера. Дети перестали ходить в школу и вскоре уже не знали, чем занять себя вместо уроков. Мысли Софи беспрестанно кружились вокруг одного: как изменить их бедственное положение? Если бы она не устроилась временно экономкой к одной даме, оправлявшейся после тяжёлых родов, они бы давно умерли с голоду. Последний гульден из оплаты Паганини был истрачен ещё четыре недели назад.

Потерянная, Софи застыла посреди мастерской, устремив пустой взгляд в пространство. Полки перед глазами расплывались, и вместо них она видела Пауля в его камере. Вспоминались бесчисленные посещения супруга, после каждого из которых она выходила на улицу, заливаясь слезами. С каждой неделей отчаяние её росло – Паулю становилось хуже, а она ничем не могла помочь. Беседы с врачом были всегда одинаковы: он делал вид, что слушает, кивал, но в ответ лишь пожимал плечами и твердил, что лечение требует времени и ей следует запастись терпением.

И вот вчера, во время последнего визита, ей вдруг дали слабую надежду: возможно, на следующей неделе Пауля переведут на третий этаж, в камеру для двоих, а если поведение его будет благонравным – разрешат прогулки. От радости она едва не бросилась лекарю на шею, но его высокомерно приподнятые брови остановили её в последний момент. Он пояснил, что ничего ещё не решено – и светлая звезда надежды вновь скрылась за чёрными тучами. Молиться, надеяться и ждать – большего она не могла.

Майенхёфер принял задаток в тридцать гульденов – с условием, что она будет вносить такую же сумму ежемесячно. Первого мая ей удалось отговориться до июня, но теперь, через несколько дней, он вновь явится на порог, а её жалованья в двадцать гульденов не хватит даже для новых отсрочек. Зарплата с новой должности едва позволяла сводить концы с концами.

В дверь постучали.

«Не может быть!» Только подумала о Майенхёфере – и вот он. Неужели правда? «Не открывать», – мелькнуло у неё. Но что, если это Паганини? Возможно, он пришёл сообщить, что боли не оставляют его и он покидает Вену? Стук повторился.

Впрочем, Паганини был странствующим музыкантом, его ничто не держало на месте. Он жил ради музыки, зарабатывая концертами. В слабые мгновения она всё же тайно грезила, что Вена так пленит его, что он осядет здесь. Место придворного виртуоза было бы выгодно, особенно при его слабом здоровье – никаких изнурительных переездов. Может, он пришёл сказать ей об этом?

Стук перешёл в настойчивый гул.

Но внутренний голос твердил: он уезжает. Теперь у неё отнимут и это призрачное утешение – знать, что он где-то в городе, даже если они больше не встречались. Надо открыть. Как она посмотрит ему в глаза, если пропустит его прощание?

– Синьор Паганини!

Он стоял на пороге, держа за руку сына Ахилла, который, казалось, полностью оправился от недуга.

«Значит, так оно и есть», – подумала она. Чего ещё ждать от судьбы, которая уже вылила на неё ушат горя?

– Вы уезжаете?

Он забавно приподнял брови.

– Опять слухи? Я о таком не слышал.

Сначала она решила, что он шутит, но он добавил:

– Я пришёл вновь заказать вам копию моей «Пушки».

– Но… – она едва выдавила из себя. – Как? – Ошеломлённая, она на мгновение потеряла дар речи. – Ваша супруга согласилась?

– Решение принял я. Со всеми последствиями.

– Что вы имеете в виду?

Он махнул рукой.

– Не спрашивайте. Я лишь хочу знать: вам удобно, если я завтра в полдень зайду вновь? Желаю присутствовать при начале работ. А затем – чтобы вы раз в две недели отчитывались мне за обедом в Траттнерхофе. Вас бы это устроило?

– Разумеется! – воскликнула она, едва веря своему счастью. Но что, если он поссорился с Антонией и завтра передумает?

– В прошлый раз мы не обсудили оплату, – продолжал Паганини. – Я предлагаю тысячу