Однажды на Рождество - Лулу Мур

которая постоянно находится рядом с ним, наша мать тоже любит проводить с ним как можно больше времени, а он обводит ее вокруг своего пальца. И все мы, включая моего трехлетнего племянника, прекрасно это знаем. Таким образом, весьма вероятно, что он уже подсел на сладкое и снова полностью сбил свой режим сна.

— Вчера бабуля водила его на встречу с Дедом Морозом. Клянусь, я вернусь в Берлингтон, и мой сын подаст заявление о переводе в другую семью. Ему три года, а он уже думает, что я чертовски скучный, — он сухо смеется. — Скучный отец. Мать-одиночка. Бедный ребенок.

Макс — результат интрижки Хендрикса с девушкой, с которой он познакомился однажды ночью в Лондоне. Ничего серьезного между ними не было, и они встречались всякий раз, когда он был в городе. Через пару месяцев она сказала ему, что беременна и оставит ребенка. Когда первая волна шока прошла, Хендрикс в своей обычной невозмутимой манере отнесся к предстоящему отцовству — он всячески поддерживал Сиенну, мать Макса, посещал все предродовые встречи с врачами, выбирал больницы и делал все остальное, что нужно, когда у вас скоро должен появиться ребенок.

Кто бы мог подумать.

Однако, когда Максу было шесть месяцев, Хендрикс пришел ко мне домой в состоянии, которое можно описать только как чрезмерно эмоциональное. Майлз был в Аргентине, играл в поло, а я — следующая ступенька на лестнице решения проблем.

С тех пор как они узнали, что Сиенна беременна, Хендрикс пытался наладить с ней отношения. Он сократил количество рабочих часов в клинике, чтобы проводить больше времени в Лондоне, но даже во время ее беременности стало ясно, что чем больше времени он проводит с ней, тем меньше она ему нравится. Не помогало и то, что Хендрикс — деревенщина до мозга костей. Он целыми днями лечил больных животных, в то время как у Сиенны, похоже, была аллергия на все, что находилось за пределами Лондона, и никакие антигистаминные препараты ей не помогали.

Но потом появился Макс, этот темноволосый голубоглазый малыш, и мы все в него влюбились.

Все, кроме Сиенны.

Сиенна по-прежнему хотела ходить на вечеринки. Хотела веселиться на деньги Хендрикса, в то время как Хендрикс должен был сидеть дома и смотреть за их новорожденным сыном. Что он в итоге и делал. Сказать, что это вызвало напряжение в их отношениях, — не сказать ничего. Он хотел, чтобы у нее была своя жизнь — он нанял прислугу, дал ей все, что нужно, чтобы она не чувствовала себя как взаперти, — но Макс по-прежнему должен был быть у нее на первом месте, и было ясно, что это не так.

Последней каплей стало то, что она на две недели уехала на Ибицу с друзьями. Хендрикс вернулся в Валентайн-Нук на целый день, чтобы помочь принять роды у жеребенка, и Сиенна попросила няню отвезти Макса в Берлингтон.

Судья быстро передал Хендриксу полные права на опеку. За полтора года, что Макс живет с нами в Берлингтоне, Сиенна виделась с ним всего шесть раз. Обычно, когда ей нужны были деньги. Хендрикс почти не отходил от него, пока Макс привыкал к новой обстановке. Он самый милый и добрый мальчик, который постоянно пачкается в грязи, а за ним по пятам ходят одна или две собаки. Макс любит свою жизнь — а другой он и не знал, — но я уверен, что Хендрикс испытывает огромное чувство вины за то, что выбрал не ту женщину, как он часто говорит, и лишил Макса возможности иметь двух родителей.

Но я не знаю никого, кто был бы для него лучшим отцом, чем мой брат.

— Ты реально скучный, Хеннерс, — я со смехом ерошу его по голове. — Особенно по сравнению с его бабушкой и тетей Клементиной.

— Да, я знаю, — он улыбается. — Но, думаю, моему сыну придется смириться с этим. По крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать.

Я беру свое пиво и делаю глоток.

— Он смирится.

— Знаешь, эта неделя — самая долгая в моей жизни, когда я был вдали от него, — тихо добавляет он.

— Да?

— Да.

— Уж готов ехать домой?

— Определенно, — он широко улыбается. — Но я рад, что мы приехали сюда, даже если это произошло при таких обстоятельствах. Думаю, нам всем нужен был этот перерыв.

Я киваю в знак согласия. Мы оба смотрим на поле для игры в поло, но я вижу, что Хендрикс искоса наблюдает за мной.

— А ты готов ехать домой? Или пока не хочешь расставаться с своей продавщицей елок?

Я делаю паузу, прежде чем пожать плечами, обдумывая свой ответ.

— Потому что… знаю, тебе тяжело, Эл. Все-таки сейчас Рождество. Нам всем тяжело. Мы все скучаем по нему, просто решили делать это иначе. Но в последние несколько дней ты казался более расслабленным, чем обычно… — он замолкает. — Я подумал, может, это потому, что мы все были вовлечены в драму Лэндо и Кэролайн.

Я готов вернуться домой. На следующей неделе будет годовщина смерти моего отца, и это всегда добавляет мне лишних переживаний в декабре, помимо всего прочего, связанного с Рождеством. В этот день я люблю быть дома, в Берлингтоне, со своей семьей.

Но Хендрикс прав, мы все были поглощены драмой Лэндо и Кэролайн, и, возможно, именно поэтому я не так сильно переживаю из-за всей этой рождественской атмосферы.

Но нет.

И дело не в том, что я был со своими братьями — впервые за долгое время мы только вчетвером.

А в Хейвен.

В этой девушке что-то есть. В этой безумно сексуальной девушке с ее безумно сексуальным телом — одновременно упругим и мягким во всех нужных местах. С девушкой, с которой у меня, возможно, был лучший секс в моей жизни, с ее рождественскими ногтями на моем члене.

Мне нравится проводить с ней время. Нравится слышать ее смех. Нравится ее смешить.

И, как ни странно, это связано с Рождеством. Да, знаю.

Мне нравится ее любовь ко всему, что связано с этим праздником, потому что ее родители любили Рождество. Ее родители умерли, но любили Рождество, поэтому она тоже его любит.

Мой отец умер, и это убило во мне всякую любовь к Рождеству.

Какова ирония.

Я не могу перестать об этом думать. Вот почему я ушел той ночью, вот почему не пошел вчера в пекарню. Вот почему собрал для нее магазин из имбирных пряников.

Это был один из тех моментов, когда ты не можешь точно сказать, о