Однажды на Рождество - Лулу Мур

Обычно, когда мы ночевали вместе, это происходило у меня дома, потому что я человек привычки. Мне нравятся мои вещи. Моя кровать. Мое личное пространство.

Лежать в чужой кровати без ее владельца? Не думал, что мне это понравится.

Это слишком интимно. Слишком лично.

И все же, лежа здесь, на матрасе, который, судя по тому, насколько он удобный, сделан из облаков, я мог бы с легкостью проспать весь оставшийся день.

Однако у меня нет такой возможности, потому что тишину разрывает внезапное жужжание. Я понимаю, что это мой телефон, который лежит в кармане джинсов, и едва успеваю ответить, прежде чем раздается звонок.

— Эл, где ты, черт возьми?

Я прихожу в себя от неожиданности, с которой вскочил с кровати, и провожу рукой по лицу.

— Я у Хейвен, — говорю я Майлзу и не обращаю внимания на его лукавый смешок.

— Интересно. Звоню, чтобы сообщить тебе, что сейчас десять утра и сегодня последний день, когда мы катаемся на лыжах. Сколько еще вам нужно времени, чтобы попрощаться? — добавляет он, фыркнув.

Я оглядываю комнату и высовываюсь из двери ее спальни. Ага. Я точно в доме один.

— Я уже готов.

— Отлично. Как раз спустился Лэндо, так что мы выезжаем через час.

— Круто, — отвечаю я, хотя час — это слишком оптимистично, учитывая, что мне еще нужно как следует проснуться, одеться, а дом Хейвен находится на другом конце города. Я одергиваю его до того, как он успевает положить трубку, и выпаливаю: — Майло, вы можете заехать за мной, пожалуйста?

Я принимаю его громкий смех за согласие, сбрасываю звонок и отправляю ему геолокацию.

Я тянусь за одеждой, раздумывая, не сходить ли мне в душ, чтобы быстро ополоснуться, но потом решаю, что могу принять душ и дома. Мы закончили принимать с Хейвен душ только около трех часов ночи, так что, наверное, от меня не так отвратительно на самом деле пахнет. И мне даже нравится, что от меня все еще пахнет ею.

Мы уезжаем завтра, и у меня больше не будет возможности почувствовать этот запах. От одной мысли об этом у меня сводит желудок.

Я все еще пытаюсь не думать об отъезде, пока одеваюсь и спускаюсь вниз, но на полпути не могу сдержать смешок. Хейвен, может, и не разбудила меня и даже не приготовила кофе, но у нее было время включить все рождественские гирлянды и украшения.

Я был абсолютно прав, когда сказал, что ее дом будет обставлен елками. Они буквально повсюду вместе с другими рождественскими украшениями. Блестящие игрушки на каждой полке. И их гораздо больше, чем мне показалось, когда я был здесь в прошлый раз, и даже вчера вечером, хотя, стоит признать, я был слишком увлечен грудью и губами Хейвен, а также тем, как идеально ее задница помещается в моих ладонь, чтобы обращать внимание на что-то еще.

По пути на кухню я замечаю стену с фотографиями в рамках и останавливаюсь перед ней. Хейвен смотрит на меня с фотографий, на которых она запечатлена в разные периоды своей жизни: ребенком, сидящим на коленях у матери; девочкой, неуверенно стоящей на лыжах; подростком, катающимся на лошадях. Я замечаю пару фотографий, похожих на ту, что весит у нее в магазине. Это не просто фотографии, это стена воспоминаний, как та, что у нас в Берлингтоне: мы все пятеро в детстве, с Максом, с животными, фото наших родителей.

Как и у нас нет фотографий, где я вместе с отцом в подростковом возрасте, так и у Хейвен нет фото, где она с ее родителями уже взрослая. Интересно, как часто она стоит перед этой стеной и мечтает о том, какой была бы ее жизнь, если бы они были еще живы.

Так же часто, как и я?

Мы можем жить за одиннадцать тысяч километров друг от друга, но горе для всех одинаковое. Я ловлю себя на мысли, как мне повезло, что у меня осталась хоть какая-то семья, в то время как Хейвен пришлось справляться со всем в одиночку.

Не представляю, что бы я делал, если бы мне пришлось самому управлять нашим семейным бизнесом.

Наверняка все бы испортил.

Один только объем решений, которые мне пришлось бы принимать, свел бы меня с ума, и это без учета всей остальной работы. Мы с Лэндо — хорошая команда, а если добавить к нам десятки работников и управленцев, то мы справимся с чем угодно — и это только те, кто непосредственно участвует в управлении поместьем Берлингтон и Валентайн-Нуком.

Добавьте к этому остальные предприятия, которые у нас есть по всему миру, и насчитаете почти десять тысяч сотрудников.

Я знаю, что бизнес Хейвен не такой масштабный, но что-то мне подсказывает, что она испытывает почти такое же давление. Я никогда не встречал никого, кто работал бы так много, как она, включая Лэндо, который с легкостью загнал бы себя в могилу, если бы был предоставлен самому себе. Но то, сколько часов она работала на этой неделе, наводит меня на мысль, что дело не только в ее любви к рождественским елкам.

Внезапный луч солнечного света отвлекает меня от этих размышлений и заставляет обратить внимание на кухню. При дневном свете все выглядит совсем иначе, и я позволяю себе улыбнуться, когда в моей памяти всплывает образ Хейвен, склонившейся над столом. Я уверен, что больше никогда не испытаю ничего подобного.

Мой член был испорчен американской фермершей и продавщицей рождественских елок. Кто бы мог подумать.

Я раздумываю, не сварить ли мне кофе, но с тех пор, как попрощался с Майлзом, прошло уже двадцать минут, и, зная свою удачу, могу предположить, что он приедет, как только я включу кофемашину. А мне бы хотелось оставить это место таким, каким оно было до меня. Как будто меня здесь никогда и не было.

Потому что, как ни странно, мне кажется, что если я не оставлю здесь свой след, если не узнаю об этом доме ничего нового, то мне будет легче забыть о ней и двигаться дальше, когда я вернусь в Англию. Забыть о том, каково было находиться внутри нее, как сильно ее киска сжимала мой член, и как она прикусывала губу, пытаясь сдержать оргазм. Или о том, как мое имя слетало с ее губ — протяжно и на выдохе, — когда она уже не могла сдерживаться.

Мне это не поможет.

Помня