Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

— Как зачем? На синяки проверять буду! Я знаю тебя, дочь, ты не могла добровольно согласиться выйти замуж за такого, как он. Он наверняка запугал тебя.

— Никто меня не пугал, — качаю головой я. — Марк хороший, вы просто его пока не знаете.

Тщетно, отец не верит и вместо того, чтобы успокоиться, суровеет еще больше.

— Значит, этот Вильман сотворил с тобой чего похуже, — выносит вердикт он и трясет пудовым кулаком в воздухе. — У-у-у, я ему сейчас устрою!

Я не успеваю среагировать, как папа рывком открывает кухонную дверь и несется обратно в зал.

* * *

Марк

Медленно качаю головой, отправляя очередной кусок нежнейшей свинины в рот. Даже удивительно, что это настолько вкусно.

Интересно, Элина так же восхитительно готовит?

А ее самой и родителей меж тем все нет. Диву даюсь, как синхронно они ретировались из комнаты. Представляю реакцию матери: она сейчас извелась бы, сетуя, как некультурно оставлять гостя одного.

М-да, не такого знакомства я ожидал. Хотел подготовить родителей Элины, в красках расписать, как повезло их дочери. Не успел.

Кто знал, что разговор с самого начала примет такой оборот?

Я не виноват в том, что рынок снесут и там скоро вырастет супермаркет. На месте агрохолдинга «Вильман» мог быть другой крупный игрок, и любой взрослый человек понимает это.

В общем, после такого начала я счел: политесы не помогут, а раз так, то лучше сразу заявить о своих намерениях. Однако и подумать не мог, что родители Элины отреагируют так странно.

Ладно, хотят пообщаться наедине, пусть, мне не жалко.

В очередной раз обвожу взглядом более чем скромное убранство комнаты. Таких стенок во всю длину зала современные люди не ставят давным-давно, однако Епанчины, видимо, об этом не знают. И эти хрустальные вазы и бокалы внутри... Разве ими еще кто-то пользуется?

Снова задаюсь вопросом, почему Элина не попросила денег вместо обследований в клинике, ведь могла. Если не для себя, то для родных. Квартира явно требует ремонта, да что там ремонта — этого пространства маловато для такого количества человек, тут бы что-то попросторнее.

Однако если я что и понял за то время, что провел здесь, так это то, что само семейство Епанчиных такое же скромное, как и их жилище.

Судя по тому, как радостно блестели глаза Данилы и Маши с Юлей, они в жизни не получали таких подарков. И так благодарили, словно я каждому из них квартиру в центре столицы подарил, а не технику. Даже неудобно стало, ей богу.

Задаюсь вопросом: согласятся ли ее родители хотя бы на обследование? Могут встать в позу, с них станется.

И Элина туда же. Вроде бы и умная, и пробивная в работе, за словом в карман не лезет, но ее отношение к некоторым вещам поражает. Видно ведь, что нуждается, но попросить или принять помощь — ни-ни! Ну что это за позиция «я сама»? Ей богу, глупость.

Мысль обрывается в тот момент, когда в зал врывается Элина и надрывно восклицает, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу:

— Фух, жарко что-то!

И чего так орать? У меня чуть уши не заложило.

Р-раз, и на спинку кресла летит ее кофта, а под ней — платье без рукавов.

В это время в комнату врывается пыхтящий и отчего-то красный Борис Евгеньевич. На его руке буквально повисает жена, тянет его назад и умоляюще стонет:

— Боренька, не надо!

Элина начинает крутиться, приговаривая:

— Мам, пап, как вам мое платье? Нравится? Марк подарил!

Мои брови ползут вверх. Никакого платья я Элине не дарил. Может, она об одном из тех нарядов, которые ей помог выбрать Эдуард Германович?

Борис Евгеньевич смотрит, как дочь кружится, и дышит уже не так шумно. Кстати, он вроде бы уходил курить, однако запаха табака я не чувствую.

Обычно не страдаю любопытством, однако теперь оно ест меня поедом. Что тут творится?

— Где пирог? — любопытствую я, и наконец глаза всех присутствующих обращаются ко мне.

Да-да, я, вообще-то, еще здесь.

— Какой пирог? — подает голос Элина.

— За которым вы пошли, — развожу руками.

— Ой, пирог! — охает Наталья Романовна. — Боря, помоги.

И она исчезает. Следом за ней и Борис Евгеньевич.

— Фу-у-ух, — выдыхает Элина. — Пронесло.

— То есть?

— Я тебя предупреждала, Марк, — возмущенно пыхтит моя невеста, упирая руки в боки, — что они не поверят!

— Тихо, — так же шепотом приказываю я. — Вдруг услышат. Главное, начало положено. А дальше дело техники.

— Техники? — продолжает бесноваться Элина. — Папа вообще решил, что ты меня заставил силой, кулаками то есть.

— Чего-о?! — закипаю я и вскакиваю с места.

Бить женщин — удел слабаков. Ни разу в жизни ни на одну женщину и пальца не поднял и впредь не собираюсь. Зачем применять грубую силу, когда существует масса других, более действенных способов?

— Нет, Элина, нельзя это оставлять так. Я поговорю с Борисом Евгеньевичем, пусть знает, что уж в чем-чем, а в этом он может быть спокоен! Как можно на тебя поднять руку? — И тут же поправляю себя, пока Элина ничего себе не придумала: — Ну, то есть вообще на женщин...

— Да знаю я, Марк. Успокойся, папа уже наверняка понял, что был не прав.

Она присаживается на свое место и вздыхает:

— Ума не приложу, как сообщить им, что свадьба послезавтра.

Одновременно с ее словами раздается грохот, и мы поворачиваемся на шум.

В дверях стоит Наталья Романовна, а перед ней на полу — поднос с тем, что еще пять секунд назад было пирогом.

— К-как послезавтра? — ошалело переводит она взгляд с Элины на меня и обратно.

Я кристально ясно осознаю: она совершенно точно будет отговаривать дочь всеми возможными путями.

Зря я тогда лишь самонадеянно усмехнулся про себя.

Потому что теперь, когда до росписи остается всего пятнадцать минут, я стою у этого огромного загса... один. Время утекает, а Элины все нет, и трубку она тоже не берет.

Она не может передумать. Не посмеет. Или посмеет?

Глава 21

Элина

Я стою в туалетной комнате салона красоты, упираясь ладонями в столешницу, и изучаю идеальный свадебный макияж мрачным взглядом. Правда, прическа пока не готова и выглядит, как воронье гнездо.

Ну да, мне в середине процесса приспичило в туалет, не терпеть же.

До росписи в загсе остается всего два часа, и я волнуюсь все больше.

Верно ли поступаю? Почему-то до сегодняшнего дня мне все чудилось, будто это не всерьез, будто проснусь утром, и окажется, что