Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

Теперь осознаю, что игра зашла слишком далеко, ее уже не отменить. Или все же отменить? Что, если взять и не прийти в загс? Ну что, Марк меня прибьет, что ли?

И сразу понимаю: прибьет. Не физически, конечно. Выложит на стол подписанные мной бумаги, махнет рукой и властно прикажет:

— Касса там. Будь добра внести всю сумму крупными купюрами до конца дня.

Да, мы почти нормально общаемся, но я более чем уверена: нарушь я условия сделки, от нашего мнимого мира не останется и следа. Он меня раздавит.

М-да. Так себе перспектива. С другой стороны — Елизавета Карловна и мои родители.

Из головы не выходит, каким взглядом на меня смотрела мама после того, как ушел Марк.

— Элина, доченька, — обеспокоенно схватила меня за руку она, когда мы уселись за кухонный стол, — ты действительно этого хочешь? Ты уверена? — Она печально вздохнула, так печально, что у меня сжалось сердце. — Нет, если уверена, то мы с папой тебя поддержим, как всегда. Мы просто за тебя очень переживаем и хотим, чтобы ты хорошенечко подумала.

«Ох, мамочка, зачем бередишь душу такими вопросами?» — застонала я тогда про себя. Конечно, сказать этого вслух не могла.

Да, по моему скромному мнению, Марк красив, умен, и меня тянет к нему как к мужчине. Тянет намного больше, чем я того хочу.

После рассказа Эдуарда Германовича мне еще тяжелее, даже мотивы Елизаветы Карловны стали понятнее. Кстати, что-то она подозрительно притихла. Заявила сыну, что ноги ее в загсе не будет и никакого счастья она нам не желает. И все на этом.

Ну ладно мои родители — попыхтели да успокоились, все как обычно. Но спокойствие будущей свекрови показалось мне странным. Чувствую, она припасла пару сюрпризов и достанет их после росписи.

Но самое страшное не это, а то, что я начала видеть в Марке не несгибаемого бесчувственного робота, а человека, которому знакомы боль и предательство.

Но мне-то от этого не легче, наоборот! Марк привык к тому, что вокруг всегда крутятся девицы, и почти каждая готова если не на все, то на многое, чтобы он обратил на нее взгляд. Куда мне с ними тягаться?

Я ведь вижу, он не воспринимает меня как женщину, ему проще простого не забывать, что это всего лишь сделка. Но не мне.

Что уж греха таить, существует немалая вероятность, что я возьму и втюрюсь в своего супруга. Намечтаю себе всякого, и падать будет больно и горько.

День за днем находиться рядом и не иметь возможности рассказать о том, что творится в душе, прикоснуться и так далее — та еще пытка.

Я напоминаю себе и о другом: Марк — бабник. Это пока он ведет скромный образ жизни, чтобы убедить мать. Однако пройдет месяц-другой, и он напомнит мне о моей роли и вернется к прежнему режиму.

И я, жена-дурища, буду куковать у окошка или, того хуже, снова организовывать ужины для него и его пассий. Брр...

— Элина, офигеть, ты молодец, — пыхчу сама на себя.

Это ж надо умудриться — так накрутить себя за пару часов до росписи.

Ох, недаром говорят об этом пресловутом предсвадебном мандраже. Пусть свадьба у нас с Марком и ненастоящая, а вот мандраж — вполне себе реальный. Интересно, как там Марк? О чем думает?

И вообще, отставить стенания! Можно сказать, половина пути пройдена. После росписи станет проще. Станет же?

«Элина, ты сможешь», — повторяю я как аффирмацию.

Несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю и наконец тянусь к ручке двери.

Дергаю и... ничего.

Точно, я же закрылась изнутри. Поворачиваю язычок, снова дергаю за ручку. С тем же успехом — замок заклинило.

Через полминуты бесполезных усилий меня бросает в жар, начинаю колотить в дверь.

— Эй, кто-нибудь! Откройте!

Жалею, что туалетная комната находится на цокольном этаже, сюда ведет витая лестница, и наверняка моих жалобных криков наверху попросту не слышно.

Проходит еще несколько минут, я кричу еще громче, но на помощь никто так и не спешит. Что весьма странно — уж стилист-парикмахер должен понять, что меня нет слишком долго и явно что-то не так.

И тут меня пробивает на нервный смех.

Вспоминаю известную фразу — в жизни две настоящих трагедии: когда не получаешь то, чего хочешь, и... когда получаешь.

Элина, ты же не хотела росписи, так радуйся!

Но радоваться отчего-то не выходит, наоборот. Хотя еще есть время, я начинаю паниковать ровно в тот момент, когда понимаю: замок не заклинило, и орать я могу до ишачьей пасхи. Никто не придет.

Этот проклятущий салон выбрала не я, меня сюда записала Елизавета Карловна.

«Не желаю краснеть из-за твоего внешнего вида, мне достаточно всего остального», — так она заявила.

И нет бы мне, наивной, догадаться: что-то тут не чисто. Так нет, я согласилась. Мне и правда нет разницы, где делать макияж и прическу. Хочется ей записать меня к какому-то там суперпупермегамастеру, окей.

Теперь понимаю: именно это помещение с туалетной комнатой внизу Елизавета Карловна выбрала неспроста, и банковский счет мастера наверняка пополнился суммой с несколькими нулями.

Я ведь удивилась, когда пришла, что в салоне, кроме меня и стилиста, никого не оказалось. Однако посещать такие дорогущие места мне до этого не приходилось, потому и не придала значения — может, это нормальная практика.

Перед глазами проносится картина маслом: Марк стоит у загса и нетерпеливо постукивает ботинком по земле в ожидании невесты.

А невеста, то бишь я, бесславно коротает время в туалете.

И куковать мне тут, по моим прикидкам, те самые два часа до росписи. Отличная вышла свадьба. Топчик, как сказал бы Данька.

Следующие пять минут я предаюсь унынию, подпирая собой дверь, а потом решительно сжимаю кулаки.

Нет уж, Епанчины никогда не сдаются. И я не сдамся.

Я снова непонятно зачем пытаюсь провернуть ручку двери. Разумеется, та не поддается.

Похлопывающими движениями перебираю волосы и жалею, что слишком рано ушла в туалет, — ни одной шпильки. Впрочем, вряд ли они помогли бы — ручка двери круглая, и замочная скважина только с другой стороны.

Наконец оставляю дверь в покое, все равно не смогу открыть.

Не такой я представляла свою свадьбу. Не то чтобы представляла и то, что она будет фальшивой, но такое...

Периодически снова пытаюсь достучаться до стилиста и в итоге теряю счет времени и безуспешным попыткам.

— Элина? — вдруг раздается негромкий стук. — Вы в порядке? Прошу прощения, что беспокою, вас долго