Исцеляя босса - Оливия Хейл

— Твоя дружба многое для меня значит. Больше, чем я ожидал.

— Твоя — для меня тоже, — шепчу я.

— Я не хочу ее терять, но, Господи, я слишком сильно хочу тебя.

— Ты не хочешь ставить под угрозу нашу дружбу? Помоги мне понять, Энтони.

Он отпускает мою руку с мучительной медлительностью.

— Я слепну, Саммер.

— Что ты имеешь в виду?

Эти слова не имеют смысла.

— Я имею в виду именно это. Я теряю зрение.

— Твое… о. Это связано с твоими мигренями?

Он кивает, сжимая челюсти.

— Это один из симптомов, да.

Я ищу в его глазах хоть какой-то намек на то, что это какая-то извращенная шутка, но в них ничего нет, кроме сосредоточенной решимости. Он изучает мое выражение лица с той же напряженной внимательностью, с которой я пытаюсь прочитать его.

— Энтони, мне так жаль.

Он закрывает глаза.

— Да. Ясно.

— Когда ты узнал?

— Около двух лет назад. Я пожаловался, что шрифт в меню слишком мелкий, и мой друг посмотрел на меня, как будто я шучу. Так что я записался к окулисту, думал, просто очки выпишут, — он фыркает. — Вот бы.

— Что за диагноз? То есть, врачи могут что-то сделать? Лечение или что-то вроде… что?

Он смеется, но в этом смехе нет ни капли юмора.

— Это одна из тех областей, где твой оптимизм бессилен, Саммер.

Его слова обрушиваются с тошнотворной окончательностью, и я прикусываю язык, чтобы остановить добрые, полные благих намерений фразы, вертящиеся на языке. Мой взгляд падает на его руку, лежащую на колене.

Я крепко сжимаю ее.

— Я не могу представить, что ты чувствуешь, Энтони, или насколько трудно было поделиться этим со мной. Спасибо, что рассказал. Если захочешь поговорить об этом — я умею слушать. А если нет… тогда тоже хорошо.

Он один раз кивает и смотрит на наши переплетенные пальцы. Мы долго молчим. И когда кто-то наконец говорит, это голос Энтони, разрывающий тишину.

Он звучит грубовато, с неровными краями.

— Пройдемся снова по пляжу?

— Ты уверен, что готов?

Он встает, высвобождая свою руку из моей.

— Я еще не слеп.

— Да. Нет, я не это имела в виду.

— Расслабься, Саммер. Я знаю, — говорит он. И направляет в мою сторону кривую улыбку.

Но он напряжен рядом со мной, пока запирает дверь на террасу и спускается по ступенькам к пляжу. Эйс плетется позади нас, его виляние хвостом притихло. Он вдоволь набегался по пляжу в эти выходные, чтобы хватило на все лето.

Мы идем долго, прежде чем я решаюсь нарушить тишину между нами. Он смотрит прямо перед собой, челюсть напряжена.

— Есть какие-то методы лечения? Способы жить с этим? Кажется, я слышала о технологиях, которые могут помочь. Голос в текст, устройства, которым говоришь, и они включаются… Шрифт Брайля тоже, да?

Голос Энтони сочится горечью.

— Да. Все это существует. Мой врач постоянно присылает мне документы об этом. Он любит повторять, что мне стоит ознакомиться с ними, пока у меня еще остается большая часть зрения.

Яд в его голосе — предупреждение, но я до костей чувствую, что на этот раз он направлен не на меня.

— Но ты не хочешь?

— Конечно, не хочу, — говорит он. — Если я это сделаю, значит, я смирился с этой судьбой. Если я начну это делать — я капитулирую.

— Ах.

— Я знаю, что в этом нет никакого смысла.

— Какой-то смысл, пожалуй, есть.

— Этот дом стал самой большой уступкой, — говорит он.

— Дом? Пляжный дом?

— Да. Разве ты не заметила?

Я хмурюсь.

— Нет. Что именно?

— Дизайнер интерьера работал со специалистом по проблемам слепоты. Здесь нет острых углов на столах или кухонных столешницах, нет высоких порогов. Нет бокалов на высокой ножке. Каждая ручка на шкафах имеет разную форму, — тон его голоса наполнен ненавистью к себе. — Решил, что могу хотя бы подготовить место, когда это случится.

— Когда это случится, — мягко повторяю я. — Ты знаешь, когда это может произойти?

— Вопрос на миллион долларов. Я не знаю, и врач тоже не знает. Пигментный ретинит редко проявляется в моем возрасте, но уж если проявился — прогрессирует быстро. У большинства людей его диагностируют в детстве. Это генетическое. Ничего нельзя изменить. Ничего из того, что я сделал, не стало причиной.

Мое сердце болит за него, и, вопреки всему, глаза наполняются слезами. Я пристально смотрю на пляж и борюсь с этим инстинктом. Если есть что-то, что он ненавидел бы больше всего, так это слезы из жалости.

— Как оно сейчас? — спрашиваю я.

— Зрение?

— Да.

— Терпимое, наверное. Ночное зрение было одним из первых, что ушло, — говорит он. Воспоминания складываются в единую картину: Энтони, просящий меня прочитать меню. — Потом — периферийное зрение. Я больше не вожу машину, ты, наверное, заметила, — его взгляд смещается к горизонту и заходящему солнцу. Лучи танцуют на волнах, зажигая мир яркими красками.

— Я думала, ты просто предпочитаешь водителей, — шепчу я.

Он качает головой.

— В некоторые дни я отдал бы все, чтобы снова сесть за руль.

Я сглатываю комок в горле. Он прочищает горло, отводит от меня взгляд. Мы идем медленно, молча, вдоль пляжа и заходящего солнца. Ни один из вопросов, вертящихся на кончике моего языка, не кажется уместным. Особенно сейчас, когда он отворачивается от меня чаще, чем смотрит на меня.

Слепота.

Груз того, что он только что сказал, еще не осел во мне, но я чувствую его тяжесть. И если я чувствую, то он, такой сильный, наверняка раздавливает его.

— Не думай обо мне иначе, — говорит он.

— Я и не думаю. Скорее, я чувствую…

— Если ты собираешься сказать что-то со словами «сострадание», «сожаление» или «жалость» — не надо. Саммер, я не вынесу этого.

Я понимаю: он балансирует на лезвии ножа отчаяния. И каждый день новая борьба за то, чтобы удержать равновесие.

— Я не это хотела сказать, — лгу я. Лезвие чувствуется так близко, что, кажется, может ранить и меня. — Я благодарна, что ты рассказал мне.

Энтони не отвечает. Он снова поворачивает лицо к золотой полоске солнца, касающейся горизонта.

— Нам стоит начать возвращаться.

— Конечно, — я свищу Эйсу, и он бросается к нам, столь же счастливый идти обратно к дому, как был счастлив уйти от него.

Мы не говорим ни слова, пока почти не подходим к его дому, и затем речь заходит только о практических вещах. Он снова уходит прилечь, а я заказываю нам ужин. Мой взгляд застревает на ручках шкафов на кухне, когда я заканчиваю