История одной ненависти - Дара Бояринова

меня и, оторвав от пола, крепко прижал к себе сильными, самыми замечательными в мире руками! Я повисла на нем, сцепив руки и ноги у него за спиной. Итан подтянул повыше, одной рукой подхватив под попку, другой крепко обняв за спину, и стал не спеша расхаживать по кухне, слегка покачивая, пытаясь унять мою боль в запястьях.

Мне казалось, что он чувствовал меня всю и очумел от этих ощущений. Он точно знал, что я его, вся, вместе с этим халатиком и ночнушкой под ним, и всеми трудными мыслями в голове, с проблемами, страхами, со всей своей силой и слабостью. Так получилось. Так просто и незатейливо, без выкрутасов получилось! Итан был горячий, такой горячий, что раскалилась и моя кожа, как от ожога! Я чувствовала его возбуждение, даже его мысли! Положив голову ему на плечо и, вздохнув, сказала:

– Я о тебе ничего не знаю, кроме таких незначительных деталей, как ключ от наручников в пряжке ремня.

– А я тебе все расскажу! – весело пообещал он.

Я вдруг поняла, что ему приходится сдерживаться и постоянно напоминать себе, что мне больно и единственное, что мне сейчас нужно, – это успокоение. И я точно знала, что рука, поддерживающая меня под попку, посылает сигналы не в мозг, а ровно в противоположном направлении.

– Нам нельзя, – помогая ему, сказала я. – В целом потому, что у тебя уголовное дело, где я главная подозреваемая, и в частности потому, что в доме спят люди. Давай чаю попьем и поговорим.

– И то и другое обстоятельство меня вряд ли остановит! Но нам и в самом деле нельзя – ты вся в порезах и царапинах.

– А это вряд ли остановило бы меня, – ответила в тон ему.

– Молчи, женщина! А то люди в доме прослушают полный курс необузданного секса!

Он усадил ее меня стул, поцеловал в лоб и отошел – подальше от искушения.

– Молчу! Чаю?

– А давай лучше по коньяку! У тебя же руки болят.

– Ну давай! – согласилась я.

– Ты сиди, – остановил меня Итан, когда я поднялась. – Я сам все достану.

Он открыл холодильный шкаф и стал выставлять на стол остатки закуски, достал с полки две рюмки, и стоявшую там же бутылку коньяка.

Я зачарованно следила за его действиями. Поймала себя на том, что еще никогда не видела, чтобы мужчина накрывал на стол. В семье у нас как– то не принято было, мама не любила, когда кто– то вмешивался в ее кухонное хозяйство, тем более папа, который с удовольствием и не вмешивался, а Альберт – и говорить нечего.

Итан, расставив все на столе, разлил коньяк по рюмкам и сказал:

– За обезболивание!

Чокнулись и выпили. С удовольствием откусывая лимон, Итан сообщил:

– Сразу снимая лишние вопросы, сообщаю: я не женат и детей у меня нет.

– А был?

– Был, но давно. Развелись. А про тебя у меня и так все запротоколировано.

– Ужас какой– то! Никаких секретов и женской таинственности!

– В тебе целый вагон женской таинственности! – рассмеялся он. – А разгадывать секреты моя специальность.

– Почему ты выбрал эту профессию?

– Знаешь, что ты совершенно неординарная? – спросил Итан, весело хохотнув, даже головой покачал. – Вместо того чтобы спросить про жену и почему я развелся, что непременно сделала бы любая женщина, ей это логичнее и интереснее, ты спрашиваешь о выборе профессии!

– Ну хочешь – спрошу, почему развелся? – спохватилась я, хотя это было не так интересно, как другим обозначенным им женщинам.

Итан задумался, посмотрел в темное окно, пытаясь, наверное, сформулировать ответ для себя самого.

– Удивительно, но я только сейчас понял, что никогда этого не озвучивал, да и мысленно не задавал себе такого вопроса. Так получилось. Школу я окончил с золотой звездой[17] , кем хочу стать не знал и не понимал. Дед посоветовал идти в армию. Отслужил три года, и вот там– то понял, кто я. Вернулся домой, поступил в академию полицейского министерства, на факультет правоведения…

Итан встал, взял со столешницы, куда Лара сложила все пачки, сигареты, закурил, давая себе время сосредоточиться.

– У нас в подразделении был один парень, Майк Стирси, так вот, он был не плохим и не хорошим. Он был обычным. И жили мы с этим обычным парнем вместе, в одной палатке. И как– то раз этот обычный парень умер. Умер от переохлаждения. Знаешь почему? А потому, что один из сержантов, ответственных за амулеты подогрева палаток и амуниции... А служил я не абы где, а на Северном Кряже, а там, как понимаешь, без этих амулетов не выжить. И этот самый сержант продулся в карты, и знаешь, чем от отдал долг? Он отдал долг нашими амулетами. А нам отдал старые, почти разряженные. Я тогда ушел с отрядом в дозор. А когда мы вернулись… когда я вернулся, то обнаружил Майка замерзшим насмерть. Кто виноват, выяснилось сразу. И я как– то сразу понял: это дело замнут. Не станут поднимать шум. И мне стало так тошно. Я осознал, что человек должен знать, что наказание неотвратимо существует для всех, независимо от размеров кошелька и должности, ну, в идеале. Я понимаю, что это звучит пафосно, да и с органами власти и законами иногда случается беда, но начинать надо с себя в первую очередь. Поэтому я стою на этом рубеже, зная, что, если дело проходит через меня и человек действительно виноват, я доведу его до суда, постараюсь, по крайней мере. Вот говорю это тебе, и самому удивительно, что, оказывается, мыслю такими категориями. В работе как– то легче – не подводишь платформу и обоснование, а просто делаешь свое дело. Я стараюсь делать его честно, насколько могу

Итан замолчал, на его лице отразилось замешательство. Он явно удивляется сам себе, как будто задавая вопрос «Чего это я так разошелся?». И тут же на него сам отвечая: «Хотя кому, как не ей, пытаться объяснить свою позицию?». И уже спокойнее, как– то по– мальчишески, добавил:

– А еще мне очень нравится переигрывать противника, вычислять его, расщелкивать все его ходы и схемы!

– Значит, любишь побеждать! – сказала я, слегка обескураженная его откровенностью и такими глубоко личностными мыслями, которыми он делился, и призналась, – А мне всегда было жаль, в книгах, когда мошенник или крупный вор придумывал замечательную