Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

— Я вернусь, — говорит Кейран, и его голос звучит как стук могильной земли о крышку гроба. Он смотрит не на меня, а на мой живот. — Я избавлю мир от твоей лжи. Положу жизнь, чтобы отомстить. Ты меня поняла?

Я не отвечаю.

Мои ладони сами собой прижимаются к животу, закрывая моего маленького, невинного ребёнка, который уже никогда не будет в безопасности в этом мире.

Кейран исчезает в темноте. Панель закрывается с тихим, вкрадчивым щелчком.

Я остаюсь одна посреди библиотеки с колотящимся сердцем, с ледяным страхом, скрутившим внутренности.

Неужели время настало, и Рагнар пришёл говорить?

Двери слетают с петель с грохотом, от которого дребезжат стёкла в витражных окнах.

На пороге стоит Рагнар в полном боевом доспехе, с обнажённым мечом, за спиной четверо гвардейцев с факелами.

Его глаза горят, и в них плещется ярость. Не холодная, генеральская ярость, а глубокая, личная злость. Та, что рождается только из любви, искалеченной до неузнаваемости.

— Леди Лиран! — Его голос звенит сталью, его слова звучат как приговор. — Вы арестованы. За убийство моей жены!

Глава 35

Рагнар

Дверь с грохотом впечатывается в стену, и я переступаю порог личной библиотеки Лиран, уже зная, что найду здесь только ложь.

Воздух все еще густой, пропитанный вонью некромантии — сладковатым трупным запахом, от которого у нормального человека скрутило бы желудок.

Мой дракон внутри напряжен, каждый мускул зверя вибрирует в унисон с моими собственными, но я не могу разобрать его эмоций.

Он не рычит. Не рвется в атаку. Он просто смотрит сквозь мои глаза, на женщину, которая стоит у рассыпанных свитков, а потом дёргает меня, пытаясь мне что-то донести, но я не понимаю что.

Лицо Лиран спокойно. Слишком спокойно для ведьмы, которую только что загнали в угол.

Я делаю несколько шагов вперед. Хочу, чтобы она слышала каждый мой шаг. Хочу, чтобы она боялась.

— Расследование завершено, — мой голос звучит как лязг засова на камере смертника. — Камень, который должен был провести ритуал Очищения, был подменен. На осколках найдена некромантическая печать. Управлять такой подменой мог только тот, кто имел доступ к запретным знаниям.

Она растерянно, молча смотрит на меня.

— Валексия провела полный осмотр твоего плода, — я сжимаю рукоять меча так, что металл стонет. — Это не дитя драконьей крови. А чужой плод, да еще и вскормленный некромантией. А еще… — Рагнар кидает бумаги мне под ноги, — Эти документы показывают, что ты финансировала культ Хаоса через Кейрана. Ты работала на разрушение Империи с того самого дня, как вошла в этот дворец.

Ведьма должна оправдываться. Любая виновная на ее месте уже кричала бы, пыталась бы переложить вину на Кейрана, на кого угодно. Но она молчит.

И это неправильное молчание царапает мне нервы сильнее любой истерики.

И я швыряю в нее последнее, самое ужасное обвинение:

— Ты убила ее! Мою жену. Мою Айлин.

Последние слова вырываются из горла с тем самым огнем, который убил Айлин. Я чувствую жар в груди, и где-то позади меня гвардейцы отступают на шаг. Я даю им знак не вмешиваться и ждать.

И вот тут она взрывается.

Не оправданиями. Не мольбой. Она просто идёт ко мне, вооруженному, окруженному гвардией! И ее лицо искажается такой яростью, что я на мгновение теряюсь.

— Ты сам зажег то пламя! — ее голос звенит, и в этом звоне есть что-то до жути знакомое. — Ты поверил шкатулке с травами, а не пяти годам ее любви! Ты надел ее кольцо на мой палец и поцеловал меня при всем дворе! Ты стоял у алтаря и смотрел, как она горит!

Я вздрагиваю. Слова бьют точно в те раны, которые я сам себе нанес и которые так и не смогли затянуться.

— Что ты несёшь… — начинаю я, но она не дает мне договорить.

— Стой, генерал! — в ее голосе прорезается сталь, и она выпрямляется, отбрасывая всю напускную кротость. — Стой и слушай. Ты пришел за правдой? Ты ее получишь. Ты погубил меня, так хотя бы сейчас имей мужество не отворачиваться.

Она произносит это слово — «меня» — с таким нажимом, что у меня перехватывает дыхание.

Это не оговорка. Это не игра.

В ее глазах плещется такая знакомая, такая родная боль, что я отступаю, и мой дракон внутри взвивается, ревет, бьет крыльями о ребра.

— Хватит! — рявкаю я. — Ты просто пытаешься меня запутать! Околдовать, как околдовала моего отца! Как смеешь ты порочить ее память⁈ Нет в тебе ничего святого!

— А в тебе? — она бросает это мне в лицо, и слезы наворачиваются на ее глазах. Слезы ярости. Слезы бессилия. — В тебе, который пришел меня казнить, даже не спросив — почему я веду себя не так, как она? Почему от меня пахнет летним лугом, а не могильной землей, как от любой некромантки? Ты задал себе хоть один из этих вопросов, генерал, или твой ответ всегда один — огонь?

Я открываю рот, чтобы закричать, чтобы приказать гвардии схватить ее немедленно, но воздух вдруг становится тяжелым и вязким, как перед грозой.

Серебряный кубок на столе начинает вибрировать. Пламя свечей вздрагивает и вытягивается в ее сторону, словно мотыльки летят на невидимый свет.

И я в шоке смотрю на то, как наше фамильное кольцо Аматерас, которое я своими руками снял с пальца ныне почившей жены и надел на палец этой ведьме, вспыхивает золотым, ослепительным, теплым светом.

Кольцо, которое моя мать носила до самой смерти. Кольцо, которое должно было защищать Айлин от моего Огня во время каждой нашей ночи. Кольцо, которое Лиран надела так неохотно и так быстро спрятала от чужих глаз.

Золотое сияние растекается от ее пальца вверх по руке, и там, где оно проходит, кожа Лиран начинает плыть. Как воск над пламенем свечи.

Скулы меняются, становясь чуть выше, чуть мягче. Разрез глаз чуть шире, чуть роднее. И я вдыхаю запах летнего луга после дождя, который я вдыхал каждую ночь на протяжении пяти лет. Он ударяет мне в ноздри с такой силой, что колени подкашиваются.

Мой дракон ревет так, как ревел только однажды в жизни. Когда мы нашли Айлин на пепелище Севера, и мой зверь впервые сказал мне: «Вот она. Твоя.»

Сейчас он кричит то же самое, и я