Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

— Я так скучала по твоим объятиям, — шепчу я ему в грудь.

— А я по твоему запаху. Знаешь, я не мог понять, почему моего дракона так тянет к ведьме. Почему от её тела пахнет летним лугом после дождя. Твоим запахом.

Я утыкаюсь носом в его шею и вдыхаю родной запах огня, металла и кожи.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Так сильно, что это больно.

— И я тебя. Больше жизни. Больше долга. Больше всего на свете.

Он снова долго, медленно целует меня, словно пробует на вкус каждое мгновение. Я растворяюсь в поцелуе, забывая обо всем. О том, что я в чужом теле. О том, что вокруг нас дворцовые интриги. О том, что мир стоит на пороге апокалипсиса.

Но потом его взгляд скользит ниже, на мой округлившийся живот.

Я чувствую, как воздух между нами холодеет.

— А это… — начинает он, и его голос меняется, твердеет, наполняется сталью. — Это не мое дитя.

— Да, не твоё.

И прежде, чем он успевает что-то сказать мне в ответ, я перебиваю:

— Подожди, — говорю я. — Я должна рассказать тебе кое-что. О себе. О том, через что я прошла.

Я кладу ладони на живот. Там, внутри, тихо, но я знаю, ребёнок там. Живой. Пустой, холодный, но отзывающийся на мое тепло.

Рагнар затихает, и я продолжаю:

— Пять лет, Рагнар. Пять лет нашего брака я мечтала подарить тебе наследника. Каждый месяц я ждала, надеялась, молилась. И каждый месяц приходили женские дни, и я плакала в подушку, чтобы ты не слышал. Я ненавидела свое тело. Я считала, что недостойна тебя. Что я ущербная, сломанная женщина, которая не может сделать счастливым своего истинного супруга.

Он сжимает мои руки так сильно, что кости хрустят.

— Айлин…

— Подожди. Дай мне договорить. Я столько лет носила это в себе.

Я перевожу дыхание.

— Когда я оказалась в теле Лиран и поняла, что беременна, я испытала всё сразу: отвращение, ужас, радость, надежду. Я думала, что это твой ребенок. Твой бастард. И я ненавидела его происхождение, но не могла ненавидеть его самого. Понимаешь? Эта жизнь внутри меня, она стала моей. Я чувствую, как он растет. Как откликается на мои эмоции. И я полюбила его. Полюбила, несмотря ни на что.

Рагнар закрывает глаза. По его лицу пробегает судорога боли.

И тогда он опускается еще ниже. Лбом в мои ладони. И шепчет:

— Бесплодной была не ты.

Я замираю.

— Что?

— Мой Огонь Первородный… — он запинается, но продолжает, выдавливая слова сквозь зубы: — Он слишком силен. Люциус предупредил меня много лет назад. Он сказал, что мое пламя выжигает любой эмбрион в утробе. Что только истинная связь может дать шанс. И отец дал тебе кольцо, чтобы защитить от моего огня. Мы надеялись… Но чем ближе раскрытие Врат Хаоса, тем сильнее становилась моя магия. Даже кольцо моей матери не помогло.

Он поднимает голову, и в его глазах плещется бездна вины:

— Это я виноват, Айлин. Не ты. Ты была идеальна. А я выжигал их своим проклятым пламенем.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Пять лет. Пять лет я винила себя. Пять лет я считала, что недостойна его.

— Ты знал? — мой голос срывается на шепот. — Ты всё это время знал и молчал?

— Я переживал, что если ты узнаешь, то перестанешь пытаться зачать. Я думал, что защищаю тебя. Я не хотел, чтобы ты винила себя. Но я… я только сделал хуже.

Он сжимает мои руки с отчаянием:

— Ты не виновата, Айлин. Ни в чем не виновата. Это я. Я всё испортил. Я молчал, когда должен был говорить. Я скрывал правду, когда должен был довериться тебе. И это молчание убило наше доверие. Открыло дорогу заговору. Убило тебя.

Слезы текут по моим щекам. Я не могу остановить их.

— Пять лет, — шепчу я. — Пять лет я считала себя бесплодной. Пять лет я ненавидела свое тело. А ты… ты знал.

— Прости меня, — он прижимается губами к моим пальцам. — Прости, что забрал у тебя эти годы. Прости, что заставил страдать. Прости за всё.

Я молчу. Потом поднимаю его лицо за подбородок и смотрю ему в глаза.

— Мы оба виноваты, — говорю я. — Ты молчал. А я не спрашивала. Я тоже пряталась за масками. Тоже боялась быть уязвимой. Но теперь хватит. Хватит лжи. Хватит недомолвок.

Он кивает, не отрывая от меня взгляда.

— Теперь только правда, — соглашается он. — Вся. Без остатка.

Я плачу и смеюсь одновременно. Он обнимает меня, прижимает к груди, и мы сидим так на каменном полу — два сломанных человека, которые наконец нашли друг друга.

— Ты свободна от этой вины, — шепчет он в мои волосы. — Слышишь? Свободна. Ты всегда была идеальной женой. Идеальной парой. Это я был кретином.

— Мы оба были дураками, — поправляю я. — Но теперь мы умнее.

Он смеется сквозь слезы сухим, надтреснутым смехом.

А потом его взгляд снова падает на мой живот. И тепло в его глазах сменяется сталью.

— Айлин, а ты знаешь чей это ребенок? И ребенок ли это вообще?

— Знаю.

Но не уверена, что хочу рассказать Рагнару. Смотрю на него, закусив губы. Интересно, а что известно ему?

Он отстраняется, но не выпускает меня из рук. Смотрит мне в глаза, и там, за сталью плещется страх.

— Валексия рассказала мне о ребенке. Точнее, о том, что в твоем чреве.

Я напрягаюсь.

— Что именно?

— Что это не дитя. Не в человеческом смысле. Нечто. Она сказала, что от твоего чрева веет холодом. Повитухи называют это могильным дыханием. Оно имитирует жизнь, как зеркало имитирует свет, но внутри пустота. Она чувствовала угрозу от этого плода.

Я медленно киваю.

Я не могу молчать. Мы же договорились говорить друг ругу правду. И я решаюсь:

— Фенрис рассказал мне. Он показал мне свитки. Там были схематичные рисунки — символы Хаоса, контуры ребенка внутри утробы, линии, тянущиеся к Великой Печати. Он сказал, что внутри меня… носитель Хаоса.

Я замолкаю. Смотрю на реакцию Рагнара. Неосознанно отстраняюсь и обхватываю руками живот. И заставляю себя продолжать:

— Фенрис объяснил, что носителю Хаоса нужна метка