Развод. Отринутая истинная генерала-дракона - Мила Зайн

И в этом тепле я черпаю последнюю, самую глубинную силу. Из горла вырывается истошный крик:

— НЕТ!

И тьма внутри меня поднимает голову.

Некромантия — это не только власть над мёртвыми. Это власть над жизненной силой. Над тем тонким, невидимым потоком, который течёт в каждом живом существе. Лиран использовала его, чтобы высасывать, убивать, осквернять. Но я — не Лиран.

Я выбрасываю руки вперёд.

Из ладоней выплёскивается фиолетово-чёрная волна дрожащего воздуха, марево над раскалённой пустыней, только холодное. Ледяное. Оно бьёт не в Кейрана, а мимо него, шире, захватывая всех, кто ворвался в библиотеку. Люди Кейрана замирают на полушаге. Кто-то роняет меч. Кто-то хватается за горло.

Кейран застывает с занесённым кинжалом, а я чувствую их всех. Их сердца, бьющиеся в грудных клетках. Их дыхание, ставшее поверхностным и частым. Их жизненную горячую, пульсирующую силу, такую желанную для голодной тьмы, что сидит во мне.

Я тяну.

Жизнь вытекает из них, как вода из треснувшего кувшина. Они оседают один за другим: сначала на колени, потом на пол. Кейран пытается дотянуться до меня клинком. Но его ноги подкашиваются. Кинжал выпадает из ослабевших пальцев, звенит о каменный пол.

А сила, которую я вытягиваю из них, собирается во мне. Она переполняет, распирает вены, поёт в каждой клеточке чужого тела тёмную, жуткую песню.

Я чувствую, как плод в моей утробе шевелится. От жадного любопытства. Он тоже чувствует этот поток. Он тянется к нему инстинктивно, как голодный младенец тянется к груди.

Нет.

Я перехватываю поток волей. Отсекаю. Загораживаю собой, как загораживала живот от клинка.

— Нет, маленький, — шепчу я мысленно, обращаясь туда, в тепло под сердцем. — Не этим. Не так. Я не буду кормить тебя смертью.

Поток меняет направление. Я вливаю украденную жизненную силу в Рагнара — туда, где зияет рваная рана под ребром, где его собственное пламя почти погасло.

Его тело принимает чужую силу, края раны начинают стягиваться, струйка крови высыхает у него на губах.

Он тяжело и хрипло дышит. Но мой генерал дышит!

Моих сил хватает ровно на несколько секунд.

Я продолжаю пить жизненную силу атакующих людей.

Но в глазах темнеет.

Но до того, как тьма смыкается, я слышу грохот распахиваемых дверей и голос Магистра Люциуса:

— Генерал! Госпожа!

И голос Матроны Валексии, резкий, командный:

— Живо, живо, за мной! Гвардия, держать строй. Лекаря сюда, быстро!

Они пробиваются к нам, пока гвардейцы вяжут обессиленных людей Кейрана. Валексия склоняется над Рагнаром, Люциус застывает на пороге, глядя на меня — на «Лиран», исцеляющую генерала тёмным даром.

— Это… — выдыхает он.

— Потом, — обрываю я. Голос звучит хрипло, чужое горло саднит от напряжения. — Сначала генерал.

Рана Рагнара уже почти затянулась. Он открывает золотые, драконьи глаза с вертикальным зрачком. И первое, что он видит, моё лицо над ним. С фиолетовыми отголосками некромагии, всё ещё пляшущими вокруг меня.

Он долго и мучительно смотрит на меня.

— Айлин, — говорит он одними губами. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — отвечаю я. — Я здесь.

Он медленно поднимается с моих колен, морщась от остаточной боли в затянувшейся ране. Но его глаза не отрываются от моего лица. Он видит не Лиран. Не ведьму. А меня. Мою душу, просвечивающую сквозь чужую оболочку.

— Ты… Ты контролируешь это?

Я киваю. Говорить трудно, внутри до сих пор всё дрожит от напряжения, от ужаса, от облегчения.

— Гримуар Лиран, — выдавливаю я. — Я нашла его. Там была строчка… «Силу Хаоса можно обратить». Я не знаю как. Но некромагия не только приносит разрушения. Она, оказывается, ещё и может… исцелять и защищать.

Люциус подходит ближе. В его глазах сверкает блеск учёного, наткнувшегося на разгадку вековой тайны. Он смотрит на меня как на формулу, которую нужно расшифровать.

— Вы уверены? — спрашивает он. — Вы прочитали это в гримуаре? Где он?

— В тайнике за третьим стеллажом. Я могу показать.

— Потом, — встревает Валексия. — Сначала я осмотрю вас обоих. Генерал, вы потеряли много крови, и я не знаю, как эта… магия… повлияет на вашу драконью сущность. Госпожа, вы на сносях, и такие нагрузки…

— Я в порядке, — перебиваю я.

И тут между стеллажей раздаётся шорох. А из тени выходит… Фенрис Лют!

Хаос его раздери, он опять здесь? Личная библиотека ведьмы — какой-то проходной двор!

Фенрис медленно выходит, как актер на поклон. На его лице застыл ледяной восторг. Глаза горят фанатичным огнём, и я понимаю: он видел всё.

Он не нападает. Просто стоит и смотрит на меня, на мой живот, на Рагнара, который мгновенно задвигает меня за спину.

— Так вот ты кто, — произносит Фенрис. Голос у него странный, почти благоговейный. — Осквернительница.

— Что? — вырывается у Рагнара.

— Ты извратила великий план. Ты осквернила священный сосуд, предназначенный для Пожирателя. Ты питаешь его своей… любовью, — он выплёвывает это слово как ругательство. — Своей грязной, жалкой привязанностью. Ты превращаешь оружие Госпожи в… я даже не знаю, как это назвать. В нечто противоестественное.

Дракон внутри Рагнара рычит. Низкий звук вибрирует в воздухе.

— Стража! — командует он. — Взять его!

Но Фенрис уже вскидывает руку. Чёрный росчерк, и воздух за его спиной вспарывается порталом, из которого тянет холодом и падалью.

— Дитя Хаоса всё равно родится, — говорит он, отступая в разлом. — Я лично прослежу за этим. Ты можешь пытаться переделать его, Осквернительница, но суть не меняется. Он принадлежит Хаосу. И когда придёт час, он вернётся к своему предназначению. А я направлю его на истинный путь.

Фенрис исчезает. Портал схлопывается с тихим, влажным чавканьем. В библиотеке остаётся только могильный, сладковатый запах, от которого мутит.

Я опускаю руку на живот.

— Что он сказал? — спрашиваю я в тишину. — «Осквернительница»?

Люциус качает головой:

— Фанатик.

И тут фамильное кольцо Аматерас на моём пальце вспыхивает белым огнём. Не обжигая, но так ярко, что все в комнате зажмуриваются. И в этом свете звучит знакомый, женский, властный голос.

— Аргос, — говорит дух Императрицы Серафины. — Мне нужно говорить с Аргосом. Сейчас же.

Глава 39

Мы идём в тронный зал вдвоём рука об руку.

Его пальцы переплетены с моими, и я чувствую каждый дюйм этой связи — шершавые мозоли на ладони, жар,