Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

задолго до тебя. Я тянул время, строил заслоны и легенды. Скотская легенда, что ты мне никто. Ты меня за это ненавидишь и имеешь на это право. Но именно эта ложь держала тебя вне его интереса.

И вдруг в груди становится так тесно, будто меня сжали тисками. Я не знаю, чего во мне больше — ненависти к нему за каждую циничную реплику, за унижение, за то, как он растоптал мою любовь… Или страшного облегчения. Облегчения от того, что всё это время он держал меня на расстоянии ради защиты.

— Лиза… я не умею объяснять красиво. Но то, что ты думаешь… что я просто использовал тебя и выкинул — это не так. Никогда не было так. Когда я делал вид, что ты мне безразлична, внутри я себя рвал на куски. Ты не должна была оказаться втянутой в это дерьмо. Но ты оказалась. И теперь… ты — единственное, что у меня есть.

Я замираю, чувствуя, как что-то предательски дрожит внутри. Его слова звучат не как красивая речь, а как искреннее признание. Но слишком поздно...

— Марк… — выдыхаю я, но он перебивает:

— Я облажался. Жёстко. Я сделал так, что ты чувствовала себя грязью, чужой, ненужной. Я бы всё отдал, чтобы вернуть то утро и сказать тебе правду. Что это была лучшая ночь. Что ты самая чистая и сладкая девочка на свете. Но я сделал по-другому. Чтобы отвезти подозрения, чтобы Андрею и его людям ты показалась неважной. А тебе показалось, что я мразь. Прости меня, моя девочка.

Он говорит это глухо, но глаза горят так, будто внутри него пожар. И мне становится ещё хуже.

Качаю головой. Слова еле протискиваются сквозь горло:

— Я услышала тебя. Мы поговорили?

Марк тяжело вздыхает и даже отводит взгляд на секунду, будто не может выдержать. Потом возвращает его обратно — упрямо, тяжело.

— Да.

Внутри у меня всё скручивается в тугой узел. Я вспоминаю его слова в то утро, снова и снова, те деньги на столе. И понимаю, что рана от его поступка слишком глубока.

— Я хочу уйти, — выдыхаю наконец. — Просто уйти отсюда.

Марк долго молчит. Лицо каменное, но челюсть сжата так, будто он сдерживает тысячи слов. Потом он делает шаг назад. Его руки бессильно опускаются.

— Дверь там, — хрипло произносит он.

Эти два слова звучат так, будто он вырывает их из себя силой.

Я обхожу его. Колени дрожат, будто не мои. Он стоит неподвижно, только глаза провожают меня. Когда я касаюсь ручки двери, внутри всё сжимается: мне кажется, я не смогу сделать этот шаг. Но я делаю.

В коридоре холоднее, чем в номере. Воздух резче, стены белее. Я иду, почти не разбирая дороги, а сердце колотится, будто хочу бежать. Но трясёт меня не только от злости.

А потому что ухожу я телом. Но не сердцем… Оно навсегда остается с ним.

Глава 38

Но стоит выйти на улицу и тут же путь мне преграждает чёрный внедорожник. Массивный, с хищным блеском фар и тонированными стёклами, из-за которых ничего не видно. Машина будто дышит своим низким рокотом.

Дверца распахивается сама собой, как в кино. Из салона выходит мужчина в тёмной куртке, высокий, плечистый, с холодным взглядом. Сразу становится ясно: спорить с ним бессмысленно.

— Марк Евгеньевич приказал отвезти вас домой, — произносит он ровно, безэмоционально, как будто зачитывает сухой приказ.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать хоть что-то — «не надо», «оставьте меня»…

Но губы тут же смыкаются. В груди пусто. Аргументов нет. Все мои вещи остались на работе: сумка, телефонная зарядка, даже ключи. Здесь я оставаться не хочу, да и идти больше некуда.

Я просто киваю и сажусь в машину. Салон встречает запахом кожи и терпкого, мужского парфюма. Двигатель урчит низко и ровно, будто убаюкивает.

Мы заезжаем в офис. Я быстро вхожу, беру свои вещи с рабочего места. Стол уже чужой, холодный. Кажется, будто меня здесь никогда и не было. Всё это — не моё. И никогда не было.

А потом едем в квартиру, где мы с Алиной жили эти последние месяцы.

Дверь отворяется, и меня накрывает запах еды. Тёплый, уютный, домашний. В кухне весело щёлкает сковорода, из колонки льётся музыка. Голос певицы мягкий, обволакивающий, будто специально создан, чтобы под него расслабляться.

Алина напевает вполголоса, кружится между плитой и столом. Она то пробует соус на ложке, то смеётся сама с собой, то подпевает припеву, словно вокруг ничего плохого никогда не происходило. Она вся в этом моменте такая лёгкая, счастливая. В хорошем настроении.

Я останавливаюсь в дверях кухни. Молчу. Долго наблюдаю за ней.

Смотрю, как она машет ложкой в такт музыке, как у неё искрятся глаза, как будто всё у нас в порядке. Как будто предательства не было.

И внутри меня всё постепенно каменеет.

Алина оборачивается и мгновенно всё понимает. Улыбка, которая ещё секунду назад играла на её лице, тает, как лёд под солнцем. Плечи оседают вниз, глаза становятся виноватыми, будто она застигнута на месте преступления. Губы едва шевелятся, и я улавливаю тихое:

— Прости…

Но у меня нет ни сил, ни слов. Все слова сгорели раньше, когда рушилось доверие. Я лишь качаю головой.

Разворачиваюсь и иду в комнату собирать вещи.

Каждое движение словно в воде: замедленное, вязкое. Молния чемодана звенит слишком громко, вешалки лязгают, ткань шелестит под руками, но всё это — механика. Я действую автоматически, но внутри меня всё кричит.

Музыка из колонки продолжает играть. Весёлая, живая. Слова песни режут слух своей чуждостью, как будто это не для меня, не про меня.

А у меня внутри пустота. Настолько глубокая, что кажется, если заглянуть внутрь, то можно свалиться.

Чемодан наполняется слишком быстро, будто я сама спешу выбросить отсюда каждую вещь, всё, что хоть краем касалось этой квартиры, этого предательства.

За спиной слышу осторожные шаги. Её дыхание прерывистое, будто она боится даже шумно вздохнуть.

Алина стоит в дверях. Не заходит, не вмешивается. Просто смотрит.

— Лиза… — её голос тихий, осторожный, как у человека, который пытается заговорить с ребёнком, готовым разрыдаться. — Я не хотела тебе врать.

Я резко поднимаю глаза на неё. Горло сжимает так, что слова рвутся наружу хрипом:

— Но врала, — отвечаю я. — Каждый день. Смотрела мне в глаза, и врала.

Она опускает голову. Пальцы сцепляются, переплетаются, словно ищут хоть что-то, за что можно зацепиться. Я вижу, как у неё дрожат руки.

— Ты бы не