Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

прое… — Марк осекается, морщится, будто выдавить слово «проиграл» ему физически больно. — Я сильно ошибся. Но без тебя реально херово. Ну не могу я жить так, будто тебя никогда и не было в моей жизни. Знать, что ты тут одна трепыхаешься, когда я могу и хочу дать тебе совершенно другую жизнь. Хватит уже наказывать и меня и себя.

У меня к горлу подступают слёзы. Я стискиваю губы, пытаюсь удержать — не дать ему увидеть.

— Ты ранил меня хуже всех. Ты сделал так, что я чувствовала себя грязью. Думаешь, это легко забывается?

— Нет, — резко отвечает он. — Не легко. Я не умею просить. Но подыхать каждый день без тебя я больше не хочу.

Я отвожу взгляд, но не выдерживаю и признаюсь едва слышно:

— Мне тоже плохо без тебя.

Эти слова слетают, как выстрел, и я сразу хочу их забрать обратно. Но уже поздно.

Марк смотрит прямо, и в его глазах впервые нет ни стали, ни холода. Только боль и упрямство. Он делает шаг и подхватывает меня на руки. Легко, решительно, так, будто другого варианта нет.

— Что ты творишь?! — шиплю, упираюсь ладонями в его грудь, но пальцы сами вцепляются, чтобы не упасть. — Люди же смотрят!

— Пусть смотрят, — отрезает он. Голос глухой, жёсткий. — Мне плевать. Я устал скрывать свои чувства. Я больше не отпущу тебя никуда. Всё.

И я чувствую, как внутри всё рушится. Сопротивление, злость, холод. Потому что правда в том, что и мне без него невыносимо. И страшно от этого до боли.

Глава 41

Марк увозит меня из города. Дорога растворяется в темноте, за окнами мелькают огни трассы. С каждым километром внутри меня становится всё тише. Он молчит, лишь пронзительно смотрит на дорогу.

Место оказывается уединённым — небольшой домик на берегу, спрятанный среди деревьев. Никаких чужих глаз, никакой суеты. Только мы.

Стоит нам оказаться в доме, и Марк захлопывает за нами дверь. Гулко щёлкает замок, и в эту секунду будто отрезается всё — мир, страхи, прошлое. Остаётся только он.

Он не грубо прижимает меня к стене. Его пальцы сжимают мои запястья над головой, дыхание тяжёлое, почти звериное. В глазах его жажда и жгучая тоска.

— Ты даже не представляешь, чего мне стоило не сорваться к тебе еще в первый день, — выдыхает он, и голос ломается, будто он рвёт из себя признание. — Неделю я срывался на всех. А всё потому, что ты уехала.

Эти слова пронзают меня. Я хочу возразить, сказать «ты сам виноват», но губы не слушаются. Всё внутри рушится от его правды.

Его рот накрывает мой жадно, но в этом поцелуе нет насилия. Только голод, который копился слишком долго. Я отвечаю. Сначала нерешительно, потом уже сама теряю контроль.

Он поднимает меня, будто я невесомая, и мои ноги сами обвиваются вокруг его бёдер. Я чувствую, что он пределе. Еле сдерживает себя от переполняющего его желания.

— Моя... — хрипит он, зарываясь лицом в мои волосы. Вдыхая глубже мой аромат. Пуская по моей коже табун мурашек. — Только моя, слышишь?

Я задыхаюсь от его слов, от его силы, от того, как каждое его прикосновение прожигает меня изнутри.

Дальше всё размывается. Марк рвёт на мне одежду, не оставляя ни секунды на сомнения. Каждое движение резкое, но не грубое. В нём нет желания унизить, есть только невыносимая жаждасобладать мною. Ткань шуршит, падает на пол, и я остаюсь перед ним обнажённой.

Его глаза становятся тёмными, как ночь. Он проводит ладонью по моей груди, большой палец задевает сосок — и тот тут же напрягается. Я вздрагиваю, закусываю губу.

Мужской рот с жадностью накрывает мою грудь, зубы и язык сводят с ума. Я выгибаюсь, вцепляюсь пальцами в его волосы, слышу собственные стоны — отчаянные, громкие, будто они не мои.

Он спускается ниже. Медленно, обжигая дыханием каждый сантиметр моего тела. Я сгораю, не в силах выдержать эту пытку.

— Марк… — выдыхаю я, и в моём голосе мольба, которую я не собиралась скрывать. Я тоже скучала, тоже хочу его.

Он поднимает глаза. В них хищное торжество и нежность одновременно.

— Да, девочка, моя. Зови меня.

Его губы касаются моего влажного клитора. Язык собирает все соки. Шершавый, моркый. Сводящий с ума своими круговыми движениями. Дрожу от наслаждения. Раздвигаю ноги шире. Стоны вырываются сами собой, а его пальцы торопливо проникают в меня. Легко погружаются в пульсирующее, итекающее желанием лоно. Губы обхватывают клитор плотнее, а язык начинает раскатывать тугую горошину, чуть сдавливая ее. Внизу живота все пылает от удовольствия. Пальцы насаживают меня все глубже. Голова кружится.

И мир рушится. Волна за волной накрывает, и я теряюсь в этом жаре, в его умении, в его безумии.

Но он не даёт мне отдохнуть. Поднимается, накрывает своим телом и входит своим каменным членом. Его сила ощущается в каждом движении — твёрдом, уверенном. Размашисто, глубоко он погружается в меня.

Я обвиваю его ногами, сама тянусь навстречу. Каждое его движение рвёт меня на куски от наслаждения. Стону в его рот, царапаю спину, чувствую, как он дрожит, сдерживаясь, но не отпуская меня ни на секунду.

— Только моя, — шепчет он, уткнувшись в мою шею. — Слышишь? Никому. Никогда.

Марк движется всё быстрее, всё сильнее. Его стон срывается, мой голос взлетает, и мы падаем в эту бездну одновременно. Содрагаемся. Кончаем. Его вязкая сперма стекает по моим ногам. Мы сорванно дышим.

Позже, после душа, я лежу на простынях, вымотанная, вся в его поцелуях и следах. Он держит меня, не отпуская даже во сне.

Утром просыпаюсь от поцелуя. Не от холода и одиночества, а от его ласки.

Он губами едва касается уголка моих губ. Я сонно вздыхаю, и в этот момент его ладонь ложится мне на живот. Широкая, сильная, такая тяжёлая, что от неё по телу расходится жар.

— Не просыпайся, — шепчет Марк, и от его хриплого голоса по спине бегут мурашки.

Его губы спускаются всё ниже. По шее — нежные укусы, по ключице — жаркие поцелуи, по груди — уже жадные, требовательные. Я выгибаюсь, и стоны рвутся сами, не спрашивая разрешения.

Он задерживается там дольше, чем нужно, и я теряю счёт времени. Каждое движение его языка заставляет меня дрожать сильнее, чем ночью, потому что здесь нет спешки. Есть только он и его безумное желание.

— Марк… — выдыхаю я, сжимая простыню в кулаках.

Он поднимает голову, смотрит на меня снизу вверх — взгляд тяжёлый, хищный, но в