Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

— Ты даже не понимаешь, как сильно я тебя хочу, — произносит он таким тоном, что у меня мышцы между ног начинает потягивать. — И не только тело. Всё. Каждый твой стон, каждый твой взгляд. Я схожу с ума от тебя.

Его губы снова спускаются ниже. По животу, к бёдрам. Я задыхаюсь, смущение и жажда сплетаются в один ком. Тело предательски тянется навстречу.

Я впервые не пытаюсь спорить. Не отталкиваю. Наоборот — сама подаюсь вперёд, цепляюсь пальцами за его волосы, направляю, прошу без слов.

— Так, девочка… вот так, — его голос вибрирует между моих ног, и я теряюсь окончательно. Мир сжимается до него одного.

И в этот момент я понимаю: это не как тогда, в ту первую ночь. Это утро другое. Оно наше. Без лжи, без грязи, без боли. Только он и я.

Выгибаюсь, стону, хватаю его за плечи. Кажется, я взорвусь от этого жара. Громкий, отчаянный стон срывается, и я падаю в эту бездну.

Но он не останавливается. Волна за волной, пока я не начинаю дрожать так, что прошу его:

— Хватит… Марк… пожалуйста…

Он поднимается. Лицо хитрое, глаза горят, губы влажные. Он ложится сверху, ловит мой рот жадным поцелуем, и я чувствую свой вкус. От этого краснею сильнее, но в груди — пламя.

— Я люблю, когда ты меня о чем-то просишь, — шепчет он прямо мне в губы. — Давай еще раз...

И он входит в меня — уверенно, жёстко, до конца. Я вскрикиваю, вцепляюсь ногтями в его спину, а он стонет вместе со мной. Дальше мы растворяемся друг в друге окончательно и без остатка.

Я ещё лежу, прижавшись к его груди, когда он вдруг аккуратно отодвигается.

— Куда?.. — спрашиваю полусонным голосом.

— Тсс, — он целует меня в висок и встаёт. Его шаги тяжёлые, уверенные, но осторожные, будто он не хочет разбудить меня окончательно.

Через минуту возвращается. В руках у него бутылка воды. Садится рядом, помогает приподняться.

— Пей, — говорит коротко строго, но в голосе столько заботы, что у меня внутри всё сжимается.

Я делаю глоток. Холодная вода обжигает горло, и только теперь понимаю, как пересохли губы. Он убирает волосы от лица — аккуратно, почти неловко. Словно боится задеть слишком сильно.

— Ты ещё и заботливый? — усмехаюсь я сквозь румянец.

— Скажешь кому — не поверят, — хрипло отвечает он, и уголки его губ поднимаются в усталой, но настоящей улыбке.

Я смеюсь тихо, искренне. И он будто ловит этот смех, запоминает. Его взгляд мягче, чем когда-либо.

Марк накрывает меня одеялом, устраивается рядом, притягивает к себе.

— Спи. Ещё рано, — говорит он. — Потом завтракать поедем. Здесь говорят вкусные блины пекут. И чай у них таежный есть...

Я закрываю глаза, счастливо улыбаюсь. И вдруг понимаю: вот так, в мелочах — в бутылке воды, в одеяле, в его хриплых рассуждениях о завтраке — он настоящий. Не Волков, не акционер, не тот, кто ломает конкурентов. А мой Марк.

Эпилог

Прошло время. Иногда мне кажется — целая жизнь, хотя на самом деле всего несколько месяцев.

Я живу в его доме в столице. Большом, строгом снаружи и уютном внутри, потому что Марк настоял, чтобы я сама выбирала шторы, мебель и даже посуду. В первый раз в жизни у меня есть не просто крыша над головой, а место, где мне хорошо. Где я чувствую себя дома.

Я учусь. Снова. Не потому что «надо», а потому что хочу. Марк помог устроиться на курсы, но впервые в моей жизни я не чувствую, что это «чужая милость». Я сама выбрала направление, сама сижу над книгами по ночам, а он — только смеётся, что у него «круглосуточная студентка».

С Алинкой мы снова вместе. Мы ссорились, обижались, расходились — но в итоге вернулись друг к другу. Она приезжает часто, мы болтаем, как раньше, и я понимаю: всё её молчание тогда было не предательством, а страхом за меня. И да, её брат теперь совсем другой — работает, смеётся, даже заигрывает со мной, чем бесит Марка.

Мама… Мама пошла на поправку. Полностью. Она бросила пить, устроилась работать в библиотеку — её мечта, о которой я и не знала. Иногда я прихожу к ней и вижу её за книгами, с сияющими глазами, и сердце сжимается от счастья. У нас с ней впервые настоящая близость. Она стала для меня не только матерью, но и человеком, с которым можно говорить без страха.

Андрей… Его больше нет в нашей жизни. Суд, приговор, колония. Всё, как в газетах: коррупция, махинации, поджог. Его фамилия больше не нависает надо мной тенью. Я свободна.

И я — не одна.

Я сижу в нашей спальне, на краю кровати, сжимая в руках маленькую полосатую палочку. Руки дрожат, сердце колотится так, что, кажется, я сейчас оглохну от собственного стука. Две яркие полоски. Я глажу их пальцем, будто они могут исчезнуть.

В этот момент в комнату заходит Марк. Он сразу всё понимает. Его глаза цепляют меня, взгляд падает на тест в моих руках. Он медленно подходит, вырывает палочку из пальцев, смотрит — и без паузы, без сомнений произносит:

— Женимся.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать, что так быстро нельзя, что нужно подумать… но он наклоняется, прижимает меня к себе и шепчет в мои волосы:

— Ни секунды больше ждать не буду. Теперь не отвертишься.

И впервые я не спорю. Потому что в груди — не страх. Там тепло. Сильное, обволакивающее, как его руки.

Я закрываю глаза и думаю: вот и всё. Я пыталась бежать, сопротивляться, спорить с судьбой, но оказалось, что всё это время меня вели к нему. К дому, к семье, к настоящему.

Год спустя

Дом наполнен шумом. Не холодным гулом мраморных стен, а живым — смехом, шагами, детским плачем. Да, теперь здесь плачут. Маленький человечек, которого я держу на руках, умеет одним криком поднимать на ноги весь дом.

— Дай сюда, — Марк забирает сына у меня, как будто это самое естественное. Его огромные руки держат малыша так уверенно и нежно, что у меня перехватывает дыхание. — Мужик голодный. Пора кормить.

Я смеюсь:

— Мужик? Ему всего три месяца.

— Мужик, — уверенно повторяет Марк, и в его голосе столько гордости, что спорить бессмысленно.

Наш сын сжимает в кулачке его палец и утихает. Марк смотрит на него так, как никогда раньше ни на