Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер

Но ехать обратно, в его город, специально, чтобы высказать ему всё это? Нет уж.

Я не настолько безумная. Пусть думает, что у него всё получается. Пусть играет в своего спасителя. А я буду кипеть внутри, работать в своём магазине и делать вид, что у меня всё прекрасно и без него.

Спустя пару недель такой жизни, я сижу на кухне, дико уставшая после выматывающей смены в магазине. С задумчивым видом, скребу вилкой по тарелке, стараясь не испепелять взглядом очередные пакеты, доставленные курьером.

Вдруг в дверь раздаётся звонок. Долгий, настойчивый, вырывающий меня из оцепенения.

Я, уже готовая накричать на очередного доставщика, подхожу и рывком открываю дверь. На пороге — Алина.

Моё сердце делает сальто, потом падает куда-то в пятки. Первая мысль — конечно, Марк. Опять он. Опять прислал её «разведкой», чтобы загладить вину, чтобы проследить, чтобы протиснуться в мою жизнь через нее.

— Серьёзно? — голос у меня сухой, как наждачка. — Он снова тебя подослал?

Алина моргает, её глаза полны обиды, но она сдерживает себя. Качает головой.

— Лиз, я сама.

Я прищуриваюсь, готовая выставить её за дверь. Но тут из-за её плеча появляется парень. Высокий, с растрёпанными светлыми волосами и лёгкой улыбкой, которая не сходит с его лица. Они с Алиной чем-то похожи.

В руках у парня огромная термосумка. Из неё так сильно пахнет домашней едой, что я забываю, как дышать. Запах борща, наваристого, горячего, жареных котлет, румяного пирога с вишней… Я не помню, когда в доме так пахло.

— Привет, я Артём, — он улыбается шире, видя моё замешательство. — Тут… мама передала вкусняшки. И мы ещё купил сладости.

Я отхожу в сторону молча. Конечно, я ужасно скучала по подруге. Мне так не хватало ее и нашего общения. Но призваться в этом ей я не собиралась.

Мы садимся на кухне. Артём деловито раскладывает банки и пакеты, смеётся, рассказывает что-то про их перелет, подшучивает над Алинкой.

Я почти забываю дышать: атмосфера на кухне вдруг будто из чужой, настоящей, тёплой семьи.

Алина ловит мой взгляд и тихо говорит:

— Можно поговорить? Наедине.

Артём тут же замолкает, понимающе кивает и выходит из кухни, насвистывая под нос какую-то мелодию.

Мы остаёмся вдвоём. Алина сжимает ладони, смотрит прямо мне в глаза.

— Я хочу сказать тебе спасибо. За брата.

Я дёргаюсь. Что?

— При чём здесь я? Волкова боагодари.

— При том, что если бы Марк не чувствовал к тебе того, что чувствует… он бы никогда не пошёл на такую сделку со мной. Никогда.

Я смотрю на неё, не понимая, о чём она.

— Он помог мне. Я ему — взамен. Это была… сделка.

Я опускаю глаза, чувствуя, как у меня пересыхает во рту.

— Марк никогда бы не стал спасать чужого парня, — продолжает Алина. Её голос становится тише, почти доверительным. — Он помог мне только потому, что для него было важно защитить тебя. Лиза, я видела, как он за тебя переживал.

Я прикусываю губу, чтобы не выдать дрожь. Хочу, чтобы она замолчала.

— Прекрати, — шепчу я. — Я не хочу об этом. Ты все это говоришь, потому что он попросил…

— Марк даже не знает, что я сюда прилетела, — Алина качает головой. — Он может быть каким угодно — жёстким, упрямым, даже мерзким. Но если бы всё было только игрой или ты была бы ему безразлична, он бы не спас чужого парня ради тебя.

Я отворачиваюсь, смотрю на стену. Сердце стучит так громко, что кажется, её слова повторяются в ритм ударам. Я хочу оттолкнуть мысль, но она цепляется, как заноза. Проклятая трещина в моём убеждении: что он просто использовал меня.

Алина больше не давит. Просто садится рядом и молчит. За стеной смеётся Артём, общаясь с моей мамой. В квартире впервые за долгое время звучат голоса, живые, домашние. И вдруг я чувствую: пустота внутри стала чуть меньше. Будто к ней добавили крошку тепла.

Я резко смотрю на Алину.

— Знаешь, что самое мерзкое? — мой голос предательски дрожит. — Ты же могла сказать. Хоть раз. Хоть намёком. Мы ведь… мы были ближе всех.

Она опускает глаза. Пальцы теребят край рукава, и от этого жеста у меня сжимается сердце. Она выглядит такой виноватой, такой несчастной.

— Я знала, что если скажу — ты отвернёшься, — она поднимает взгляд, и там, в глубине её глаз, я вижу не только слёзы, но и стальное упрямство. — Ты бы всё разорвала, отказалась, упрямилась. Сказала бы, что ты сама. А у тебя мама, которую нужно лечить, работа, которая едва хватает на еду, учёба. Я видела, как ты тащишь всё на себе. И понимала: если я заговорю, ты останешься с пустыми руками и врагом на хвосте. Да и брата бы не спасла...

Я хмыкаю, хотя во рту сухо, будто песок проглотила.

— Так ты решила решать за меня? Вместе с ним? Это было ужасно подло, Алин.

Она вскидывает глаза. Слёзы текут по щекам, но она не вытирает их.

— Да. Мне самой от себя гадко. Но если бы нужно было повторить, я бы ничего не изменила. Благодаря моей лжи было спасено, как минимум, двое родных нам с тобой людей. Конечно, я понимала, что однажды ты возненавидишь меня за это. Что ты никогда не простишь мне, что я лишила тебя права выбора. Но я выбрала твою ненависть. Потому что это лучше, чем твоя смерть и смерть близких.

Я закрываю глаза. И в горле — ком. Всё, что я хотела сказать, все мои претензии и обиды вдруг теряют вес. Её слова пронзают меня насквозь. Это не оправдание. Это признание.

Я долго молчу. Потом шепчу, не открывая глаз:

— Ты права. Как бы мне не хотелось этого признавать. Я не прощаю тебя. Не могу.

Открываю глаза и смотрю на неё прямо.

— Но без тебя было… пусто. Так пусто, что иногда я готова была кричать. Я скучала по тебе, Алин. Чёрт возьми, скучала.

Она вздрагивает, будто я ударила, а потом медленно улыбается сквозь слёзы. Эта улыбка разбивает остатки моего гнева.

— Я тоже скучала, — отвечает она тихо. — Каждую ночь думала, что, может, завтра ты дашь мне шанс объяснить. Напишешь, что я дрянь и это будет поводом написать тебе в ответ или хотя бы намеком, что ты злишься на меня, а на значит тебе не всё равно еще...

Мы так и сидим напротив друг