Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Послышались испуганные вздохи, кто-то даже выронил табличку с докладом. Старшие чины, чей взгляд на устои был закален десятилетиями, всполошились до глубины души. Один за другим поднялись, гулко опускаясь на колени:

— Это… это неслыханно! Это же подрыв устоев! Разве можно позволить женщине решать — когда ей выходить и когда уходить?!

— Ваше Величество! — обратились они к трону, к единственному, кто, по их мнению, ещё мог остановить этот беспредел.

Но, увы, трон не дал им надежды.

Цзи Боцзай, сидящий во главе зала, чуть наклонился вперёд, локоть лежал на подлокотнике, а взгляд его неотрывно следовал за Мин И. В его глазах светилась откровенная гордость, а на лице читалось лишь одно: Вот это моя женщина.

Лишь после того, как его окликнули несколько раз, он нехотя оторвался от созерцания и взглянул на них с холодной сдержанностью:

— И в чём, по-вашему, ошибка в её словах?

— Продолжение рода — долг перед предками! — выпрямился один из старших чинов, лицо его налилось краской от праведного гнева. — А если женатый человек не может иметь детей? Что тогда? Разве не великое это непочтение — не оставить потомства?

Голос его гремел, как набат. И всё же, он уже чувствовал — эпоха сотрясается под ногами. И это уже не остановить.

Мин И легонько махнула рукой, словно отгоняя комара:

— Нет потомства? Так пусть разводится и женится снова. В конце концов, не рождение ребёнка всегда связано с женщиной. Пусть сменит пару жён — глядишь, и поймёт, в чьей стороне корень беды. Быть может, проблема-то вовсе не в женах…

— Вы… ты!.. — несколько старших сановников побагровели от возмущения. — Возмутительно! Где это видано, чтобы женщина в зале совета ещё и так бесстыдно выражалась! Тебе вообще не место во главе города!

Но Мин И не только не смутилась — напротив, мягко улыбнулась, а затем медленно поднялась, ни капли, не уступая в достоинстве:

— Под моим управлением Чаоян процветает: и пашни, и ткацкие станки — всё в расцвете, — её голос звучал твёрдо, но спокойно. — Мужчины могут содержать семьи — да, но и женщины могут. Муж может взять жену — но и жена может выбрать супруга. Люди сытны, дома их полны, дети растут без страха, и всё это — при моей власти. Неужели, только потому, что мои слова не пришлись вам по вкусу, вы хотите лишить меня титула?

Она вздохнула — тихо, с лёгкой насмешкой:

— Какое же уважаемое самомнение у вас, господин министр.

Зал замер. Слова «лишить титула главы города» из уст чиновника шести ведомств — звучали уже как прямая измена. Ведь на троне всё это время сидел сам Цзи Боцзай. И подобное заявление при живом монархе — не что иное, как вызов его власти.

Старший сановник поспешно пал на колени, лоб коснулся мозаичного пола:

— Ваше Величество, у подданного нет подобного намерения…

Цзи Боцзай сидел на троне, величавый и спокоен, словно гора, не знающая ветра. Он медленно заговорил, голос его звучал спокойно, но в нём таилась безапелляционная твёрдость:

— В прошлом месяце Чаоян стал первым среди всех шести городов по сбору налогов. Если кто из вас, достопочтенные, считает, что политика Чаояна неразумна — можете провести свои взгляды в другом городе. Условие одно: как только налоги того города превысят сборы Чаояна — я позволю вам говорить дальше.

Зал притих. Министры переглянулись, глядя друг на друга с тревожной неуверенностью. Помимо Чаояна, только Цансюэ, известный своими залежами редких руд, мог бы составить конкуренцию, да и то — после войны он тоже начал перенимать новые порядки.

Остальные четыре города? Им и до колен Чаояна было не дотянуться.

Все всё поняли.

Это был не аргумент, это был приговор: «если вы не можете добиться лучших результатов — значит, молчите».

Император откровенно и бесстыдно благоволит своей женщине — и даже не думает это скрывать.

Глава 213. Пыль, не достигшая неба

Утро над Чаояном выдалось туманным — небо заволокли тонкие серые полосы, но в воздухе стояла тишина, как перед грозой.

На заднем дворе дворца Мин И стояла у старой сливовой беседки и молча смотрела на гладь озера. В её руке было письмо — тонкий свиток с аккуратным почерком. Она читала его уже в третий раз, но чувства всё ещё не отпускали.

«…если к осени ты не ответишь, я уеду. Уеду насовсем. А если ответишь — подожду, сколько скажешь».

Письмо было от Чжоу Цзыхуна.

Мин И молча свернула свиток. Ветер тронул кромку её рукавов, и на мгновение ей показалось, что это пальцы прошлого, осторожно прощупывающие, осталось ли в ней что-то от той, прежней — которая могла бы верить в чувства.

Но она не ответила.

Не тогда, не сейчас.

В это время Цзи Боцзай вошёл в сад. Он не издавал ни звука, но Мин И ощутила его присутствие — как чувствуют приближение грозы. Она не обернулась, только спросила:

— Ты читал?

— Да, — коротко ответил он. — И сжёг.

— Это не твоё дело, — голос её был спокоен, как зеркало, но в глубине льда затаилась трещина.

— Всё, что касается тебя, — моё дело, — медленно произнёс он, подходя ближе. — Я не стану повторять, Мин И. У тебя нет дороги назад. Не с ним.

— А с тобой есть? — она наконец обернулась, глядя ему прямо в глаза. — Ты дал мне выбор?

Он молчал. Потому что не дал.

Словно поняв это, Мин И чуть склонила голову, словно устала.

— Тогда не говори мне, что сжёг чужое письмо. Просто скажи честно — ты боишься, что я уйду?

Он вздохнул, подошёл ближе и на этот раз не стал касаться её. Только сказал, низко и глухо:

— Я боюсь, что ты останешься, но сердце твоё будет с ним.

Словно паутина дрогнула в воздухе. Ни она, ни он не сказали больше ни слова.

И только цветок сливы, тяжёлый и тёмный, сорвался с ветки и упал в воду, разбив гладь на сотни крошечных волн.

…

— Но ведь она не такова, — голос Цзи Боцзая прозвучал твёрдо, как удар жезла о плиту храма. — Она не только за народ просит, она ещё и всё золото, что я сам ей пожаловал, отдала на строительство женских институтов Юаньшиюань. Не только в Чаояне, но и в остальных пяти городах — и не потратила ни единого серебрянного из государственной казны.

Он оглядел молчаливо поникших чиновников, голос его стал мягче, но не менее весом: