Мне уже не больно - Лили Рокс

я кричала в пустоту: «За что?» И каждый раз в ответ — глухая, удушающая тишина. Может, я просто недостойна их ответа? Или, может, этих "их" вообще не существует? Но если они есть, если эти силы настоящие, почему они позволяют этому происходить? Почему они наблюдают, как я ломаюсь, ничего не делая?

— И вы реально можете мне помочь? — вопрос вырвался так неожиданно, что я сама вздрогнула от его звука. Нет, мне не нужна помощь. Это не я должна искать выход. Он должен понять, что ошибается. Я не виновата. Ни в чем не виновата.

Внутри все закипало. Мой вопрос звучал почти как вызов — не признание слабости, а попытка доказать обратное. Мне не нужна его поддержка, его сочувствие.

— Боюсь, господин Лазарев не одобрит такие радикальные методы. Но давай попробуем, — сказал Вадим с легкой усмешкой, игнорируя мою вспышку.

На следующий день он появился с объемной сумкой, и под моим удивленным взглядом извлек из нее… шахматную доску.

— Серьезно? — не удержалась я, вздохнув. — Неужели ваш «радикальный метод» — это сыграть со мной пару партий в шахматы?

Вадим, не обращая внимания на мой скепсис, начал раскладывать фигуры на доске с каким-то почти ритуальным спокойствием, словно это было не просто развлечение, а важная часть его плана.

Из глубин памяти я попыталась вспомнить хоть что-то о шахматах. Конь ходит буквой «Г», слон передвигается только по диагонали, строго по своим клеткам — белым или черным. В этой игре, подумалось мне, я точно как слон на черных клетках — куда бы ни шла, везде одна сплошная черная полоса.

Вадим, не обращая внимания на мои размышления, с легкостью высыпал из серого пакета на стол не совсем обычные шахматные фигуры. Деревянные, но с явно чуждым дизайном, они даже отдаленно не напоминали классические шахматы. Я демонстративно взяла в руку одну из них — длинный узкий цилиндр с шаром на вершине. Покрутила ее в пальцах, затем поставила на стол. Следующая фигура была похожа на параллелепипед, также увенчанный шаром, но такой же невыразительный. Еще были другие, чуть меньше по размеру, но по форме схожие — словно "дети" от этих фигур.

Между всеми этими странными формами я заметила одну, явно выделяющуюся. Самая высокая, непривычная, будто звезда с множеством граней. Она была единственной, которая бросалась в глаза своим необычным видом. Если бы я в школе учил геометрию лучше, может, вспомнила бы, как называются такие многогранники. Но и так было понятно — это король их странного, безликого мира.

— Эта доска — твоя жизнь. Фигуры — люди, которые повлияли на нее, — неожиданно заговорил Вадим, прерывая тишину. — Каждой фигуре нужно отвести свое место. Какое именно — решаешь ты. И каждой фигуре ты должна сказать, что о ней думаешь, и пожелать что-нибудь. Начни с себя.

Его слова прозвучали так неожиданно и странно, что я замерла, словно пыталась осмыслить, что именно мне предложили. Я посмотрела на шахматную доску, которая теперь, как по волшебству, стала символом моей жизни. Эти фигуры должны были представлять людей, оставивших след в моей судьбе.

Моя рука медленно потянулась к самой маленькой фигурке. Она была такой же ущербной, как и я. Через ее голову тянулась тонкая трещина, разделяющая ее на две неравные части. "Ты тоже, малыш, уродец," — подумала я, с горечью сравнивая нас. Мы похожи, нас обоих сломали, и эта трещина — лишь слабый след того, что произошло внутри.

Я взяла фигурку и поставила ее на край доски, на черную клеточку, словно балансируя между миром и бездной. В голове мелькнула мысль: "Один неверный шаг — и ты сорвешься. В пропасть. Как тогда." Прошлое вдруг пронеслось перед глазами: то падение, которое я так долго пыталась забыть, вновь захлестнуло меня, обрушив темноту на все вокруг.

Эта маленькая фигурка теперь стала мной. Стоять на грани, держась за ниточку надежды, не зная, выдержишь ли ты следующий шаг или снова рухнешь вниз.

Я не могла отвести взгляда от этой маленькой, ущербной фигурки. Ее трещина, словно зияющая рана, проходила через голову — как и моя собственная. Я смотрела на нее, и казалось, что эта сломанная вещица сейчас вот-вот рассыплется.

Мы одинаково искалечены. Я тоже вся в трещинах — не снаружи, но внутри. И если эта фигурка могла рухнуть в любую минуту, то и я балансировала на грани, удерживаясь из последних сил. Поставив ее на край черной клеточки, я смотрела на нее с чувством неизбежности. Один неверный шаг — и все, конец. Еще чуть-чуть, и мы оба упадем в пропасть, так же как я когда-то уже падала, без возможности выбраться обратно.

Они когда-то были живыми

Вдруг воспоминания накрыли меня, как холодный морской прибой, который обрушивается, сбивая с ног, погружая в ледяную пустоту. Я снова маленькая девочка, мне всего семь лет.

Я стою на январском морозе, ноги замерзли до боли, а на мне легкая курточка, рукава которой давно стали коротки, как и старенький свитер, надетый под нее. Я прячу руки в карманы, но это мало помогает — пальцы так сильно замерзли, что я уже их не чувствую. Они словно превратились в куски льда, а холод пробирается все глубже, будто желая дотянуться до моего сердца.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь хоть немного согреть стопы, которые тоже замерзли в старых, черных резиновых сапогах. Снег под ногами уже не белый — он превратился в коричневатую, грязную кашу, смешавшись с глинистой кладбищенской землей. Я смотрю вперед, на дорогу, где стоит грузовик с двумя простыми деревянными гробами, обитыми дешевым красным сукном. Один из них для отца, другой для матери. Они оба здесь, передо мной, но мне не верится, что они по-настоящему мертвы.

На крышках гробов прикреплены их фотографии — последние напоминания о том, что когда-то они были живыми. Эти образы — все, что осталось от тех, кого я любила. Но гробы никогда не открывали. Ни когда их привезли домой и поставили на кривые табуретки, ни когда пришел толстый священник с желтой бородой, одетый в черную рясу и странную шапочку, чтобы провести обряд. Он говорил слова, которые я не понимала, и его голос был чужим и неприятным.

«Почему они закрыты?» — думала я тогда. Мне сказали, что тела сильно обгорели, что их нельзя показывать никому. Что это слишком ужасно. Но в глубине души я не верила. Гробы казались пустыми. Я стояла там, перед ними, и