Мне уже не больно - Лили Рокс

чувствовала, что все это неправда, что вся эта история про пожар — это лишь прикрытие. Их не сожгли. Их просто похитили. Я была уверена, что взрослые врут мне, что это проще — никого не искать и никому ничего не объяснять.

В тот момент я была так одинока, что даже холод не мог отвлечь от боли внутри. Я стояла на кладбище, окруженная могилами, но все равно чувствовала, что рядом никого нет. Никто не мог мне помочь.

Воспоминание накрыло меня, как волна, больно ударившая в самое сердце. Я вспомнила тот день, когда видела их в последний раз — такими живыми, веселыми, полными предвкушения праздника. Все казалось таким обычным тогда, словно мир еще не успел разломаться пополам.

Мама стояла передо мной в своем теплом пальто и белой пушистой шапке. Она всегда так заботилась о том, чтобы мне было тепло. Я помню, как ее руки обвили меня в крепкие объятия, и она поправила мой шерстяной шарф, который туго обмотала вокруг горла. Ее лицо было таким добрым, таким родным.

— Ну не обижайся, если бы ты не заболела, мы бы обязательно взяли тебя с собой, — ее голос был мягким и успокаивающим. Мама слегка наклонилась, улыбаясь, и добавила: — Мы пообещали кумовьям, не можем их подвести, ты же понимаешь?

Я кивнула, но внутри было горько оттого, что не смогу пойти с ними. Мама снова коснулась моего шарфа, будто это могло меня утешить.

— Дрова не забудь подкладывать, а то замерзнешь, — ее голос был теплым, но уже торопливым, как у людей, спешащих на встречу.

Она наклонилась к моему уху и шепотом, от которого на миг стало щекотно, добавила:

— Подарок под елочкой, — ее дыхание согревало меня, но я чувствовала, как это тепло уходит вместе с ее уходом.

Отец уже нервничал, топтался у порога, подгоняя ее:

— Ань, ну ты скоро? А спиртное где? — его голос был громким, он всегда торопился.

— Я уже положила в сумку! — ответила мама, бросив быстрый поцелуй мне на щеку, и побежала к нему.

Я стояла, глядя им вслед, еще не понимая, что это прощание станет последним. Сразу после того, как они ушли, я побежала к елке, полная надежд. Мама сказала, что подарок уже там, и я уже давно мечтала получить масляные краски и настоящий холст. Мечта всей моей жизни была в этом подарке, я говорила о нем бесконечно, надеясь, что они услышат и исполнят это желание.

Но под елкой я не нашла долгожданного подарка. Вместо того, чтобы увидеть заветные краски, я обнаружила лишь простой полиэтиленовый пакет, набитый орехами. Грецкие орехи, которые можно было найти в любом дворе, и несколько дешевых карамелек. Их было много в нашем доме, слишком много. В этом пакете не было того, чего я так ждала. Только мандарины — несколько ярких, маленьких плодов, которые я тут же съела, разделив на дольки, обсасывая каждую до последней капли сока, прежде чем проглотить.

Вкус мандаринов смешивался с горечью разочарования. Подарка, о котором я мечтала, не было. Моя надежда исчезла так же быстро, как растворялись сладкие дольки в моем рту.

Серое, бескрайнее небо, словно покрытое плотным слоем светло-серого войлока, нависало над нами. Мелкие снежинки медленно падали, кружа в воздухе, но едва касались земли, как тут же исчезали, сливаясь с влажной грязной кашей, которая когда-то была чистым снегом. Все под ногами превратилось в тяжелую, грязную массу, смешанную с глиной и холодной водой, как и мои детские воспоминания — светлые, но уже покрытые грязью и тягостным ощущением потерь.

Местные мужики, суровые и хмурые, с напряженными лицами выгружали первый гроб из грузовика. Их движения были быстрыми, но неуверенными, каждый шаг по скользкому снегу был как попытка удержаться на грани. Я смотрела, как они кряхтят и матерятся сквозь зубы, пытаясь справиться с тяжестью второго гроба, который они теперь тащили к свежевырытым могилам. Их сапоги скользили по мокрому снегу, иногда ноги разъезжались в стороны, и это выглядело почти абсурдно в свете того, что они несли.

Словно вся эта сцена — с серым небом, грязной землей и грузными мужиками, — была картиной безнадежности и бессмысленности происходящего. Все казалось лишенным логики. Как этот легкий снег, что таял, даже не успев коснуться земли, так и моя жизнь таяла, с каждым мгновением уходя все дальше от детских мечтаний.

К гробам, что стояли рядом с вырытыми ямами, стали подходить родственники и знакомые, одетые в черное. Их лица были мрачными, как само небо над нами, безрадостные и тяжелые от горя. Кто-то тихо, беззвучно плакал, глядя на черно-белые фотографии на крышках гробов, кто-то рыдал в голос, не сдерживая своих чувств. Их слезы падали на гроб, но те, казалось, впитывали их без следа, как и весь этот день поглощал остатки тепла и света.

Я стояла чуть в стороне, не решаясь подойти ближе. Мимо меня проходили взрослые, целовали фотографии, наклонялись, шептали прощальные слова. Все это казалось таким отдаленным, словно происходило в каком-то другом мире, к которому я не принадлежу.

Вдруг кто-то мягко подтолкнул меня к гробу:

— Иди, милая, попрощайся.

Я подошла к гробу с каким-то странным чувством пустоты внутри. Передо мной была эта кроваво-красная обивка, словно специально сделанная для того, чтобы подчеркивать всю боль момента.

Я тупо смотрела на фотографию мамы, которая теперь казалась мне просто куском бумаги. С нее на меня смотрела улыбающаяся мама, такая живая, такая добрая. Но целовать эту фотографию? Зачем? Это всего лишь изображение, краска на бумаге. Я бы поцеловала настоящую маму, теплую, живую, добрую… Самую лучшую маму на свете. Я бы обняла ее и не отпустила бы никогда, никуда.

Я почувствовала, как ноги сами пятятся назад, отказываясь признать реальность происходящего. Я не хотела смотреть на этот гроб, на эту фотографию. Все казалось таким неправильным. Я даже не обернулась, когда сделала шаг назад, но вдруг почувствовала, как меня резко схватили чьи-то руки.

Это была бабушка.

— Ты чего ж делаешь, Дашенька? — голос бабушки звучал встревоженно, в нем смешались и страх, и облегчение, и легкий упрек. — Чуть не упала.

Я подняла взгляд и поняла, что стою прямо на краю отцовской могилы. Один шаг — и я бы упала прямо в нее, в эту темную, холодную яму. Если бы не бабушка, я уже лежала бы там, среди грязного снега и тяжелой земли.

Гораздо позже, когда я лежала на койке в психушке, уставившись в бесконечно белый потолок, мысли возвращались к тому моменту, к тому