Мне уже не больно - Лили Рокс

краю могилы, у которого я стояла. Эти мысли всегда приходили в тишине, когда вокруг не было ни звука, кроме приглушенного шума за стенами палаты. Белый потолок давил на меня, как вся эта боль, с которой я никак не могла справиться.

"А может, тогда было бы лучше, если бы я упала?" — эта мысль всплывала снова и снова, как назойливый шепот в голове. Ведь если бы я тогда свалилась в ту могилу, я была бы рядом с ними — с мамой и папой. Я больше бы не чувствовала этой невыносимой пустоты, этого бесконечного одиночества, которое разрывает меня на части.

Я представляла, как это могло бы быть — тишина вокруг, холодная земля, покой, который наконец пришел бы. Не было бы больше бесконечных ночей, наполненных страхом, не было бы боли, которая скребется внутри, словно зверь, который не может найти выход. Не было бы всех этих вопросов без ответов, этого вечного "за что?", на которое никто не собирается отвечать.

Может быть, я наконец нашла бы покой. Рядом с родителями, с теми, кто всегда был для меня опорой. Я бы больше не чувствовала эту ужасную пустоту в душе, не рефлексировала ночами напролет, не лежала в этой белой палате, где все кажется нереальным, словно я уже давно не живу, а просто существую. Все эти лекарства, разговоры с врачами, они не заполняют пустоту, не стирают тот момент, когда я стояла на краю.

Иногда мне казалось, что упасть тогда было бы проще. Может, все это страдание — просто ненужная боль, которую можно было бы избежать. И каждый раз, когда эта мысль приходила, я чувствовала, как слезы подступают к глазам, но не могу их выпустить.

И вот сегодня я снова окунулась в тот проклятый момент, от которого так отчаянно хотела убежать, забыть, стереть из памяти навсегда. Но он, как застарелая рана, возвращался снова и снова, как будто напоминая, что боль нельзя заглушить. Бабушка тогда обняла меня за плечи и стояла рядом, неподвижная, словно каменная статуя, не отходя ни на шаг, пока гробы моих родителей медленно исчезали под слоями желтой, глинистой земли.

Я помню, как вцепилась взглядом в ее старые, морщинистые руки, покрытые мелкими коричневыми пятнышками. Каждая морщинка, каждая пятнышка на ее руках казались мне осязаемыми свидетельствами времени и боли. Ее шерстяное пальто, уже изъеденное молью, висело на ней мешковато, и, словно цепляясь за эти мелкие детали, я старалась не смотреть в сторону свежих холмиков земли. Эти новые могилы рядом с деревянными крестами, к которым были прислонены венки, ужасного, ядовито-яркого цвета. Этот цвет раздражал, резал глаза, как будто насмехался над всем горем, что заполнило этот день.

Я слышала, как один из мужиков, переминаясь с ноги на ногу и источая запах перегара, произнес глухим голосом:

— Бабуля, земля-то мерзлая, еле выкопали. Надо бы по двойному тарифу…

Его слова, словно удар, эхом раздавались в тишине. Они были такими чуждыми и грубыми на фоне всего происходящего. Как можно было думать о деньгах, когда мои родители лежали в земле, когда все, что у меня было, ушло навсегда? Бабушка равнодушно кивнула, не произнеся ни слова, как будто все это не имело для нее значения. Как будто это был просто очередной день, еще одно захоронение, просто еще одна потеря в длинной череде.

Я смотрела на нее и думала: как она держится? Как это возможно — стоять так ровно и спокойно, когда все внутри меня кричит и рвется на куски? Я хотела бы быть такой же сильной, но вместо этого я чувствовала, что погружаюсь все глубже в эту боль, будто она поглощает меня, как та мерзлая земля поглотила гробы.

А для меня оно остановилось

Потом был поминальный обед в нашем доме. Накрыли два стола, сдвинутые вместе — один пришлось брать у соседки. Вся комната была заставлена табуретками и стульями, собранными со всех уголков дома, и люди теснились вокруг, ели и вели разговоры, будто это был обычный день. Их голоса перемежались тихим смехом, как будто они уже забыли, зачем здесь собрались. Мне это казалось странным, почти абсурдным — как можно смеяться и шутить, когда всего несколько часов назад они стояли на кладбище, провожая моих родителей?

Люди ели, говорили о своем, не останавливаясь, даже когда бабушка принесла еще еды. Никто не обращал внимания на то, что я сидела, словно в оцепенении, глядя в пустоту. Я не могла понять, почему этот день, который должен был быть наполнен болью, вдруг превратился в какое-то странное пиршество.

Когда все было съедено, остатки смахнули в заранее приготовленные пакеты, а люди, не прощаясь, разошлись по домам, унося с собой еду, как будто это был последний ритуал, которым они могли проводить моих родителей.

Когда все ушли, дом опустел, став холодным и тихим. Осталась только полная тетя Варя, повариха из нашей единственной столовой, которая готовила поминальный обед. Она, вместе с бабушкой, собрала всю посуду в две огромные горы и начала мыть ее в алюминиевых тазах, которые встали посреди кухни. Я смотрела на их уставшие руки, которые безмолвно терли тарелки и стаканы, и осознавала, что для всех остальных жизнь уже продолжалась. А для меня она остановилась.

Звук воды, льющейся в таз, тихие перешептывания бабушки и тети Вари — все это действовало на меня, как странный фон. Я сидела неподвижно, как в гипнозе, и наблюдала, как они моют посуду, одну тарелку за другой. Это было так буднично, так обыденно, словно мы не похоронили моих родителей, а просто провели очередной ужин, как и в любой другой день.

Но я знала, что этот день был совсем не таким. Он изменил все.

Я сидела на деревянном стуле, невидяще глядя перед собой, в полусонном состоянии, когда услышала слова тети Вари, пробивающие меня, как удар под дых.

— Вот ведь как. Ужрались, заразы, дитя сиротинкой осталось, а им бы только выпить на халяву, — произнесла она, сжимая губку, оттирая очередную тарелку. — Это ведь из-за них… Они погибли из-за этих пьянок. Если бы они не поехали туда… Все это из-за спиртного. Такие нормальные вроде были, а так напились тогда. Понимаю, праздник, веселье, и все такое! Но ведь у них ребенок остался!

С каждым ее словом во мне закипала ярость. Как она может так спокойно осуждать моих родителей, которых больше нет? Как смеет она судить тех, кто был рядом в тот день? Я знала,