Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Ингвар замер. Казалось, он был снова там, бежал по темному коридору, и с каждым шагом сердце (уже не бьющееся) разрывалось от ужаса.

— Я опоздал. Всего на мгновение. Она уже впилась в его горло. И я увидел… я увидел глаза брата. В них не было ни страха, ни упрека. Только пустота. Бесконечная, прощальная пустота. А потом… она сломала ему шею. Бросила тело на каменный пол, как тряпку не нужную куклу, — Ингвар замолчал.

Слезы текли по моим щекам, но я даже не пыталась их смахнуть. В лаборатории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Потом неожиданно в мои руки вложили кружку с кофе. Я подняла глаза и увидела Дика. Я сжала кружку крепче и почувствовала не только тепло от кружки, но и легкое касание его пальцев, которые стерли мои слезы.

— И тогда… тогда что-то во мне щелкнуло, — голос Ингвара стал абсолютно ровным, монотонным, и от этого было еще страшнее. — Я даже не думал. Рука сама взметнулась. Язык плоти, звук рассекаемого воздуха… и ее кровь брызнула фонтаном. Капли крови упали… на его лицо. На раны. Она вскрикнула и исчезла. А я… я остался. Сидел на полу, держал его на коленях и ждал. Ждал, когда солнце взойдет и сожжет нас обоих. Я молился о смерти.

Он отвернулся, будто ему было больно от наших взглядов.

— Но я не умирал. И Сергей… он не разлагался. Не менялся. Я сидел так неделями. Голод превратился в безумие. Я выходил на охоту по ночам, как зверь, а на рассвете возвращался к брату. Думал, это мой крест. Мое наказание — вечно сторожить его нетленное тело.

Спустя долгую паузу, Ингвар продолжил, и в голосе появились нотки чего-то, отдаленно похожего на чудо.

— А потом… я встретил другого вампира. Он объяснил мне правила нашего существования. И однажды, вернувшись… я увидел, что раны на теле Сергея стали заживать. Медленно. Невыносимо медленно. Прошло сто лет, Марьяна. Сто лет он лежал в той тьме, между жизнью и смертью, исцеляясь. Старейшины не знают, почему обращение заняло так много времени. Возможно, его тело и душа слишком яростно сопротивлялись происходящему. Возможно, капля её крови, тогда как-то попала в его рот, но ее было слишком мало.

Ингвар, наконец, обернулся. Его лицо было маской усталости:

— Когда брат проснулся… и увидел в зеркале не мое лицо, а то, что осталось от его собственного после пыток… он не закричал. Не проклинал и не винил меня. Он просто закрылся. С головы до ног. И взял с меня клятву. Никогда и никому не говорить, что мы братья. Что мы близнецы. Потому что все знают красивого, целого Ингвара. И ожидали бы увидеть такую же копию. А копия… была сломана. Изуродована. Внутри и снаружи. Сергей решил жить в тени. Незаметно. И жил здесь, в этом секторе, в пустыне, сотни лет. Но потом нашел в себе силы вернуться ко мне. И вновь стать мне братом, правду о котором со временем узнали только избранные. — после рассказа Ингвара сказать, что я была в шоке — было ничего не сказать.

Глава 36

Ингвар выдохнул, и казалось, с этим выдохом из него будто ушла последняя сила. Рассказ его был окончен. В воздухе висела непроглядная, тяжелая печаль и вина, которой не было срока давности.

Я не нашлась, что сказать. Никакие слова не могли исцелить такую рану. Я просто подошла и молча обняла его. Ингвар замер, затем его тело содрогнулось, но он не отстранился. Мы стояли так — двое в тишине лаборатории, где только что была развернута целая вечность боли, и никто не мешал и не хотел прерывать нас.

— Ты не виноват, Ингвар. Ты был обманут, ослеплен. Элина сыграла на ваших чувствах, воспользовалась вашей любовью. Ты не мог знать… — мои слова прозвучали жалко и неубедительно даже для меня самой.

Как можно было искупить такую вину? Как можно было жить дальше, зная, что ты стал в какой-то степени причиной страдания самого близкого человека? Только лишь потому, что признался в своих чувствах первым, тебе была уготована роль героя, а брату — слуги или сломанной куклы.

Он горько усмехнулся, отрицательно качая головой.

— Легко говорить, когда ты не была на моем месте. Легко судить, когда не знаешь, что такое вечность с чувством вины. Я видел, как он страдает, как борется со своей новой природой, как прячется от мира, боясь его осуждения. И я ничего не мог сделать. Только наблюдать и чувствовать, как моя вина разрастается с каждым днем, — Ингвар замолчал, его взгляд снова устремился в никуда. — И знаешь, что самое страшное? Я боялся, что однажды Сергей возненавидит меня. Возненавидит за то, что я его бросил, за то, что не смог защитить, за то, что превратил в монстра, в того, кем он стал.

Я крепче сжала его руку, пытаясь передать хоть частицу своего сочувствия.

— Но он же не возненавидел, правда? — тихо спросила я, боясь услышать еще одну трагичную историю.

Ингвар промолчал, и я поняла, что это был вопрос, который он задавал себе сам на протяжении многих лет. Вопрос, на который у него до сих пор не было ответа.

Тишина в лаборатории стала почти осязаемой, давящей. Слышно было только мое собственное дыхание. Я ждала ответа, понимая, что от него зависело многое, если не все. В его молчании читалась целая история, полная боли, раскаяния и неразрешенных конфликтов. История, которая изменила обоих братьев навсегда.

Наконец, Ингвар медленно посмотрел на меня, и я увидела в его глазах нечто новое — не только тоску и вину, но и какое-то смирение.

— Нет, — прошептал он — Он не возненавидел. По крайней мере, не так, как я боялся. Были моменты… вспышки ярости, отчаяния. Но в глубине души, я думаю, Серегей понимал. Понимал, что я тоже жертва. Что мы оба стали пешками в чьей-то жестокой игре. Прошло много времени, Марьяна. Мы оба изменились. Он нашел свой путь, свою цель. Я… я пытаюсь жить дальше, искупить хоть часть своей вины. Помочь другим, оказавшимся в похожей ситуации. Предостеречь от ошибок, которые совершил сам.

Я молча слушала его, понимая, что передо мной — не просто несломленный горем человек, а кто-то, кто нашел в себе силы жить дальше,