Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Анубис не ответил сразу. Он замер, и в этой его неподвижности было больше угрозы, чем в любом движении. Его взгляд, обычно пронзительный и оценивающий, ушел куда-то внутрь, в глубины памяти, которым несть числа. Я увидела, как мускул на его челюсти напрягся. Рядом Гор, который до этого спокойно слушал очередное предположение Дикаста, тоже застыл. Мне стало холодно, будто из самой древности потянуло ледяным сквозняком.

Без единого слова Анубис развернулся и подошел к резному ларю из черного дерева, который до этого времени я ни разу не замечала, что было странно. Движения его были медленными, почти ритуальными. Он извлек оттуда книгу. Не свиток, а именно книгу с переплетом из темной кожи, по которому струилось тусклое золото инкрустаций — его, видимо, еще одну родовую золотую книгу. Анубис положил ее на стол с таким видом, будто это была неподъемная плита с самой горы. Его лицо, всегда строгое, стало подобно лику судьи в Чертоге Двух Истин — абсолютно непроницаемое и страшное в своей сосредоточенности.

Гор, встретившись с ним взглядом, молча кивнул. Он исчез в тени арки и вернулся с другим томом, его переплет отливал медью и лазурью. Два бога, повелитель неба и проводник мертвых, сели друг напротив друга, и в гостиной не осталось других звуков, кроме шелеста древних, невероятно толстых страниц. Шуршание пергамента было похоже на шепот забытых языков, на скрежет песка по костям. Я не смела дышать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Их серьезность была заразной и удушающей. Они искали что-то, чего даже они, кажется, опасались. И мне показалось, что когда все это началось, мы оказались в какой-то другой реальности, где даже воздух стал другим — более тяжелым, с меньшим количеством кислорода.

Молчание, длившееся, как мне казалось, вечность, прервал низкий, бархатный голос Анубиса. Он не отрывал глаз от страницы, и слова падали, как капли холодного металла:

— Защита первой стены. Проклятие «Голодной Пыли». Коснешься двери — плоть твоя иссохнет, глаза потускнеют, и ты умрешь от жажды рядом с кувшинами, полными воды, ибо влагу из тебя высосет прах предков, — прочитал он слова текста в книге.

Мурашки побежали по моим рукам. Он говорил спокойно, перечисляя, как врач — симптомы смертельной болезни.

— Защита второй стены. Проклятие «Зеркало Забвения». Преодолеешь первую стену — разум твой станет чистым листом. Забудешь имя свое, речь, зачем пришел. Будешь сидеть в темноте, бормоча обрывки детских песенок, пока сердце не остановится.

— Было и иначе: заклятие «Петля Времени». Жертва ничего не забудет, но будет обречена заново проживать самый страшный миг своей жизни, снова и снова, пока душа не истреплется в прах, — глухо добавил Гор, не глядя на нас, водя пальцем по своей книге.

Анубис кивнул, перевернул страницу. Золото на переплете вспыхнуло.

— Защита третьей стены. «Гнев Скорпиона». Тень твоя оживет и ужалит тебя в сердце ядом, который жжет не плоть, а саму КА — твою жизненную силу. Умрешь целым и невредимым, и никто не найдет причины, — над этими словами я задумалась.

Это были не просто страшные проклятья. Это было… отвратительно. Каждое проклятие било не только по телу, но и по самой сути человека — по памяти, разуму, душе.

— Были и более сложные плетения, — продолжил Анубис, и его голос стал еще тише, еще значительнее. — «Песнь Расставания». Воздух в гробнице настраивается на вибрации сердца живого. Он вызывает такую тоску по утраченному, по дому, по любимым лицам, что вор умрет от разрыва сердца, не в силах вынести груз этой искусственной, усиленной в тысячу раз скорби.

— Эффективно. Лучшая стража — сам вор, — Гор мрачно хмыкнул.

Анубис наконец оторвал взгляд от книги и посмотрел на меня. В его глазах не было ни гнева, ни страха. Была тяжесть. Тяжесть знания.

— Но Усыпальница Влюбленных… — он произнес это название с особым уважением, в котором сквозила тень ужаса. — Те, кто хоронил их, знали, что любовь, превращенная в магию — сильнейшая из сил. И сильнейшее из проклятий. Они не просто наложили защиту. Они сплели антибытие.

Он снова посмотрел в книгу, и я поняла, что он читает не слова, а воспоминания, впечатанные в саму суть его божественной природы.

— Первое и последнее. «Забвение Звезд». Место гробницы вырвано из памяти мира. Его не видно звездам, поэтому по звездам его не найти. Его не помнят пески, поэтому они постоянно движутся, скрывая любые следы. Даже карты, на которых оно было начертано, начинают искажаться, буквы расплываются, когда чужой взгляд падает на них с намерением найти, — прочитал Анубис.

— Подступиться можно только случайно. Но и это… — Гор добавил, и в его голосе впервые прозвучало не сдержанное уважение.

— Но и это ничего не даст, — закончил Анубис. — Ибо есть еще и второе. «Проклятие Разделенной Души». Это… это даже не ловушка. Это условие. Условие самого пространства вокруг усыпальницы. Чтобы приблизиться, чтобы даже увидеть вход, не будучи уничтоженным силами стихий, которые там бушуют…

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, способные передать немыслимое:

— Ты должен идти не один. Ты должен идти с тем, кого любишь больше жизни. С истинно родственной душой. И вы должны быть… едины. А затем…- он закрыл книгу. Звук был подобен удару гробовой крышки.

— А затем, когда вы окажетесь на пороге гробницы, проклятие проверит эту любовь. Оно разделит вас. Физически, духовно, во времени. И предложит каждому из вас выбор: пройти дальше к сокровищу, к славе, к знанию — в одиночку, с ценой — навсегда потерять другого. Или… отказаться от всего. Ради надежды вновь найти друг друга в этом лабиринте, который создан, чтобы разлучать навеки, — закончил Анубис.

В тишине, последовавшей за его словами, я поняла все. Это было не просто убийственное проклятие. Это была изощренная, садистская насмешка. Охранять гробницу влюбленных должны были… другие влюбленные. И их любовь должна была либо сломаться, превратившись в жадность и предательство, либо стать их вечной тюрьмой и пыткой.

— Их так и не нашли, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Потому что… потому что те, кто мог бы найти, либо погибали, либо… А может кто-то все-таки смог пройти эту проверку. Ведь настоящая любовь существует.

— Тогда