Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— Я так и сказала.

Он выдохнул с таким облегчением, что она почти улыбнулась.

— Были ещё мягкие рукава.

— Это уже клевета.

— И обещание никогда не спорить.

— Павильон явно не изучил исходные данные.

— Наоборот. Изучил наши страхи.

Оба замолчали.

Зеркало показывало их рядом. Не идеальных. Сяо-Лань — с выбившейся прядью и нефритовой булавкой, из которой торчал возмущённый дух. Вэй — без служебной печати, с красной лентой и следом Свата на ладони. Между ними тянулась нить временной помолвки.

Спорная пара.

Перспективная, чтоб её.

— Я не хочу, чтобы за меня решали, что я чувствую, — сказала Сяо-Лань.

— Я знаю.

— Нет. Не до конца.

— Тогда скажите.

Она смотрела в отражение, не на него.

— Я всю жизнь слышу, когда люди врут себе. Хуже всего, когда не знаю, слышу ли себя. После комнаты украденных встреч я подумала: если тот, у кого не было лица, заранее сделал для нас счастливую версию, значит, настоящее тоже может быть оформленной ловушкой.

Вэй не перебил.

— Потом павильон показал идеального вас. И ловушка оказалась не в том, что мне понравится человек. А в том, что мне подменят его на того, рядом с кем не нужно выбирать каждый день.

— Я тоже видел подмену.

— И?

— Она была правильной.

— Как страшно.

— Да.

Сяо-Лань повернулась к нему.

— И что вы выбрали?

Он ответил не сразу.

— Вопрос, который нарушает форму, но спасает смысл.

Это было так по-вэйжэнески, что у неё защипало глаза от усталого смеха.

— Вы невозможны.

— Да.

— Это не жалоба.

— Я понял.

Именно это — что он понял без уточнения — было опаснее всех стихов идеального Вэя.

Они стояли чересчур близко. Красная лента молчала. Цикада тоже, что почти пугало. Шум Фестиваля доходил приглушённо, будто зеркало отрезало их от чужих торгов.

Сяо-Лань сделала вдох.

Вэй тоже.

Никто не произнёс ничего похожего на признание. И всё же воздух стал плотным, как перед печатью.

Зеркало потемнело.

Отражение не показало свадьбу, ссору, идеальный дом или будущих детей, о которых духи-тосты сочинили бы три торжественных благословения.

Оно показало фигуру за их спинами.

Высокую, неподвижную, в древнем чиновничьем халате без знаков должности. Лицо — гладкое, пустое, без глаз и рта. В руке — печать с кругом и пустой серединой. Вокруг запястий вились тысячи тонких красных нитей.

Сяо-Лань резко обернулась, но за спиной никого не было. Вэй тоже повернулся, проверил пустой зал и снова посмотрел в зеркало: фигура оставалась там, за их отражениями, будто существовала только по ту сторону стекла.

Безымянный Сват склонил голову — не в поклоне, а так, словно признавал: теперь они наконец его увидели. По поверхности зеркала поползли тёмные буквы: «Выбор подтверждён. Теперь его можно изъять».

Красная лента на запястье Сяо-Лань вспыхнула болью. Вэй схватил её руку чтобы принять часть удара на себя. Зеркало пошло трещинами, но не разбилось; за мутным стеклом пустое лицо Свата стало ближе, и невидимые цикады впервые не зазвенели — они закричали.

Глава 19

Без лица, но с печатью

Вэй Жэнь знал, как выглядит должностная власть. У неё были печати, допуски, правильные рукава и привычка говорить от имени порядка так, что люди замолкали раньше приказа. Он видел судей, инспекторов, регистраторов и министра, который взглядом превращал спор в протокол.

Безымянный Сват выглядел хуже: без лица, но с безупречной печатью.

Он вышел из зеркала не шагом, а решением. Сначала пустое лицо приблизилось к стеклу, потом проступили плечи, рукава древнего чиновничьего халата и длинные пальцы с круглой печатью. Зеркало не разбилось — просто признало проход законным.

Вэй уже стоял между Сватом и Сяо-Лань, когда понял, что успел это сделать. Лента на запястье горела, знак подчинения пульсировал на ладони, серебряный футляр с признанием шуршал за пазухой.

— Назовите полномочия, — сказал Вэй.

Цикада №108 у плеча Сяо-Лань издал задавленный писк: даже дух оценил тактику выживания.

Но Вэй не мог иначе. Силу надо назвать, печать — проверить, угрозу — оформить в слова. Иначе страх начнёт писать за всех.

Сват поднял печать: без имени ведомства, только круг, пустое лицо и нить через место пульса.

— Полномочия подтверждены согласием тех, кто устал выбирать.

Голос был мягким: так мог говорить чиновник, лекарь, сваха, отец и судья одновременно. Такой голос обещал: сейчас всё станет проще.

Вэй возненавидел его раньше, чем осмыслил.

— Согласие без конкретного субъекта недействительно.

— Субъектов чересчур много, инспектор Вэй.

— Я отстранён.

— Должность сняли. Привычку — нет.

Сяо-Лань резко вдохнула. Вэй не обернулся.

Зеркало за Сватом почернело, и в глубине проступили силуэты пар: невесты, юноши с опущенными глазами, вдовы, купцы, чиновники, старики. Все стояли неподвижно, будто ждали очереди к окну.

— Вы называете это кражей, потому что видите только изъятое, — сказал Сват.

— А нужно видеть что?

— Освобождение.

— Вот теперь началась проповедь, — тихо сказала Сяо-Лань.

Пустое лицо повернулось к ней. Вэй на полшага закрыл её сильнее.

— Люди страдают не от отсутствия любви, госпожа Ли. Они страдают от выбора: любить или не любить, сказать или промолчать, остаться или уйти, сохранить дом или себя. Каждый выбор оставляет виноватого.

— А вы великодушно убираете виноватых.

— Я убираю острие.

— Вместе с сердцем.

— Сердце переоценивают.

Знак на ладони Вэя вспыхнул, как красная отметка на документе.

— Я не краду любовь, — продолжил Сват. — Любовь чересчур шумна. Я беру то, что мешает жить спокойно: лишнее «нет», опасное «да», неуместное признание, взгляд, который разрушит выгодный брак, надежду, которая не окупится.

— И продаёте, — сказал Вэй.

— Перераспределяю.

Цикада застонал:

— Канцелярский ужас высшей категории.

— Вы создали рынок человеческих чувств.

— Нет. Люди создали рынок, когда решили, что хороший брак важнее честного. Я лишь предложил форму.

Форма.

Слово ударило точнее печати. Вэй вспомнил аукцион: бирки, сертификаты, условия. Преступление не пряталось от закона — оно носило его кожу.

— Вы действуете через Палату.

— Палата действует через желание людей избежать хаоса.

— Архивариус Су?

Пустое лицо не изменилось, но вопрос попал.

— Су хранит то, что другие не выдержали бы помнить.

— Он ваш служитель?

— Мой архивариус. Он понял: если признания вернуть владельцам, город утонет в боли. Лучше держать их там, где они никому не