Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— Вэй Жэнь, если вы ещё раз назовёте мои уколы неважными, я запишу вас в очередь на тёщу усиленного типа.

Его взгляд дрогнул.

— Это непропорциональная мера.

— Возвращается, — шепнул Цикада.

Ма усмехнулась.

— Вот. Держите его за сопротивление. Оно занудное и крепкое. Такое иногда переживает даже брак.

— Мы не в браке, — сказали Вэй и Сяо-Лань одновременно.

Печать на груди Вэя мигнула. Ма намазала чёрную пасту вокруг знака. Печать зашипела, Вэй побледнел, но не издал ни звука. Сяо-Лань хотелось, чтобы он хотя бы обвинил пасту в отсутствии регистрации.

— Больно?

— Терпимо.

— Плохой ответ.

Он посмотрел на неё.

— Очень больно. Паста пахнет незаконным рынком и моральным поражением.

— Почти живой, — сказал Цикада.

Ма закрыла коробочку.

— До завтра это замедлит печать, но не остановит. Сегодня он ещё спорит, завтра начнёт уступать, послезавтра будет говорить такие разумные вещи, что вам захочется ударить его чайником.

— Мне уже часто хочется.

— Берегите это чувство. Оно может спасти ему жизнь.

Вэй осторожно запахнул халат и перечислил оставшиеся угрозы. Ма велела включить в список улик его самого.

Сяо-Лань заметила, как его рука легла на грудь поверх печати: не к боли, а к чужому документу, который уже начали заполнять от его имени.

— Я не дам.

— Чего?

Стать удобным, исчезнуть в вежливости, согласиться на союз, который он не выбрал, отдать Свату ту раздражающую, живую часть себя, которая поправляет запятые и краснеет от тоста.

— Вам обсуждать приданое таблицами.

Вэй смотрел на неё так, будто понял всё, что она не сказала.

— Тогда придётся вам чаще меня раздражать.

— Наконец-то достойная лечебная программа.

Ма поставила перед ними по чашке чая «Фестиваль уже достал».

— Пейте. Печать Свата предпочитает мягкую ложь. Если станет плохо, говорите друг другу что-нибудь честное и неудобное.

— Например?

Ма улыбнулась.

— То, что вы оба старательно не говорите уже несколько глав своей жизни.

Вэй чуть не поперхнулся. Сяо-Лань решила, что это хороший признак.

В комнате над чайной Вэй начал составлять завещание чувств. Снаружи звенели фонари, смеялись пары, город продавал судьбу, пока Вэй пытался сохранить хотя бы свою.

Сяо-Лань ушла вниз за новой порцией пасты и сведениями от Ма; Цикада увязался за ней. Вэй остался один, и это было опасно: рядом с Сяо-Лань печать злилась, её голос и даже молчание царапали знак. Без неё начинался вежливый пересмотр: принять ограничения, не подвергать её опасности, отступить, если чувство ведёт к боли.

Вэй схватил кисть так резко, что чернила капнули на стол.

— Нет.

Знак нагрелся. Если через день или два Вэй начнёт выбирать то, что разумнее, ему нужна запись от себя нынешнего — не протокол, а свидетельство. Он написал: «Я, Вэй Жэнь, пишу себе, пока ещё способен спорить». Сяо-Лань сказала бы, что он даже душу заверяет у нотариуса, но формулировка держала главное.

Вэй записал, что не доверяет Безымянному Свату, даже если его доводы кажутся разумными, и не доверяет Су: его мягкость убирала сопротивление из комнаты. На третьем пункте кисть остановилась.

«Я доверяю Ли Сяо-Лань».

Фраза была короткой и опасной. Она не нуждалась в приложении и стояла на бумаге так, будто пришла без разрешения и заняла место.

Печать вспыхнула болью. Вэй сжал зубы и продолжил: «Это доверие не является следствием временной помолвки, красной ленты, пельменя-пророка, аукционного лота или чужой конструкции первой встречи. Оно возникло из её поступков. Она бесит меня. Это важно».

Ему стало легче. Он написал, что Сяо-Лань вмешивается в процедуры, когда процедуры уже начали лгать; насмехается, когда боится; слышит чужое невысказанное и слишком редко слушает своё. Последняя фраза вышла почти без сопротивления: «Она спасла меня от идеальности». Спасла — от удобного чая, правильной версии самой себя и веры, что форма всегда лучше живой трещины.

«Если я начну говорить, что разумнее отступить от неё ради её же блага, не верить мне. Это будет печать. Если скажу, что она достойна более спокойного человека, не верить мне. Это будет страх голосом печати».

Чернила дрогнули.

«Если я скажу, что не хочу видеть её рядом…»

Рука зависла. Печать грелась, мысли становились гладкими: не стоит писать дальше, она и так слишком много несёт. Мягкость этой мысли напугала сильнее боли. Вэй вдавил кисть в бумагу и дописал: «Если я скажу, что не хочу видеть её рядом, пусть она выберет сама, но знает: сейчас я хотел бы, чтобы она осталась».

Чернила вспыхнули. Печать ударила болью так резко, что Вэй уронил кисть. Лист сложился пополам, уголки вытянулись, строки стали прожилками крыльев. На столе стоял бумажный журавль: белый, неровный, с пятном чернил на крыле. Очень неофициальный.

— Вернуться, — приказал Вэй.

Журавль посмотрел на него чернильной точкой. Вэй не рисовал глаз, но птица явно не уважала процедуру. Она взмахнула крыльями и вылетела в окно.

Красная лента на запястье натянулась к лестнице: письмо летело к Сяо-Лань. Вэй вскочил, добежал до двери и остановился: спуститься достаточно быстро можно было только с видом человека, который гонится за собственным чувством в форме птицы. К сожалению, это соответствовало фактам.

— Ненавижу магию, — сказал он.

Печать почти вежливо отозвалась теплом, и Вэй впервые испугался, что через три дня перестанет ненавидеть даже это.

Сяо-Лань поймала бумажного журавля у фонарей. Вернее, он сам врезался ей в грудь, когда она возвращалась с пастой, имбирём и распоряжением Ма «не давать мальчику становиться разумным без свидетеля». Цикада немедленно заподозрил письмо с романтическими осложнениями и завещание в пользу его чернильницы.

Сяо-Лань сняла птицу с плеча. Почерк оставался безупречным даже в складках.

— Вэй.

Сяо-Лань развернула журавля. Бумага сопротивлялась меньше, чем ожидалось, словно сама хотела быть прочитанной, но стеснялась автора. Первые строки были официальными, и она почти улыбнулась.

— Конечно. Даже сердце с должности не уходит без шапки.

Потом улыбка исчезла. «Я доверяю Ли Сяо-Лань». Фонари вокруг расплылись. Она не просила этого. Не хотела. Хотела, но не просила.

«Она бесит меня. Это важно».

Сяо-Лань закрыла рот ладонью. Цикада заглянул через край бумаги, но её слишком тихое «молчи» заставило духа послушно замолчать.

Она читала про процедуры, которые начали лгать, про насмешку, когда она боится, про чужое невысказанное, которое слышит лучше своего, и про то, что спасла его от идеальности. Последняя фраза вцепилась крепче всего: она выбрала настоящего Вэя вместо идеального, а он под