Халазия, или на Земле тоже можно жить - Tommy Glub

дверном проёме, застёгивая ремень с клинками. Тусклый свет падает на его лицо, подчёркивая напряжённую линию скул и едва заметные складки на лбу. Он кажется спокойным, но его взгляд выдаёт беспокойство, которое он старается скрыть.

— Да, идем, — киваю, поднимая рюкзак, который кажется тяжелее, чем должен быть. Лямки врезаются в плечи, а глухая тяжесть в спине становится ещё ощутимее.

Мы берём палатку, свернутую в плотный цилиндр. Её вес тянет вниз, и я не могу сдержать тихий вздох. Руки предательски ноют от усталости. Я немножко вымотана. От холода, от постоянной тяжести, от выживаний… Но это всё же лучше, чем вентиляционные шахты.

Намного лучше!

Керн замечает мой вздох и с ухмылкой перехватывает у меня груз.

— Давай лучше я, — говорит он, подмигивая. — Ты и так на ногах еле держишься.

Я лишь неловко улыбаюсь. Внутри поднимается странное, почти забытое чувство. Кажется, мне не показалось… Они и правда заботятся обо мне.

Мы спускаемся вниз по обрушенной лестнице. Каждый шаг отзывается гулким стуком, а воздух густеет от пыли, вздымающейся из-под наших ботинок. Ступени прогнили, и я несколько раз проверяю их носком, прежде чем наступить. Мой взгляд то и дело падает на трещины в стенах, на проржавевшие трубы, словно они вот-вот рухнут вместе с нами.

Когда мы, наконец, выбираемся наружу, перед нами открывается мрачная панорама. Полуразрушенные здания освещает тусклое солнце, скрытое прозрачной дымкой облаков. Оно бросает длинные тени, делая руины ещё более зловещими. Стены местами разрушены, а окна смотрят на нас пустыми глазницами.

Всё вокруг будто застыло после катастрофы. Обломки машин, изуродованные временем и покрытые мхом. Куски асфальта, пробитые корнями деревьев. Где-то на краю дороги валяется детская игрушка, почти сросшаяся с землёй. Лишь кое-где сохранились следы давней жизни: выцветшие вывески магазинов, полузатёртые граффити, на которых ещё можно различить силуэты людей и какие-то буквы, детские рисунки на потрескавшихся стенах.

Мир, который когда-то был живым, теперь мёртв. И в этом безмолвии что-то есть. Что-то тревожное.

— Жутковато, — бормочу я, чувствуя, как холод пробирается под куртку, пробегая по коже неприятными мурашками. Воздух тяжёлый, влажный, будто сам город цепляется за нас липкими, невидимыми пальцами.

— Держись ближе ко мне, — Арон даже чуть замедляется, чтобы поравняться со мной. Его голос звучит тихо, но в нём чувствуется напряжение. Хочется прижаться к нему, ощутить его тепло, спрятаться от ледяного ветра, но времени на это нет. Чем быстрее мы уйдём отсюда, тем лучше.

Мы идём быстрым шагом, стараясь не задерживаться. Ботинки шуршат по слою мусора, сухой хруст стекла и обломков эхом разносится по улицам. Воздух пропитан затхлым запахом гниения и пыли, он неприятно пронзает лёгкие, заставляя сдерживать кашель.

Но вдруг я замираю. Резкий укол интуиции заставляет напрячься. Едва уловимый звук, напоминающий вой, доносится издалека. Сначала тихий, похожий на эхо ветра, но с каждой секундой он становится отчётливее, заполняя собой пустые улицы. В этом звуке что-то хищное, чуждое, вызывающее ледяной страх.

— Вы это слышали? — спрашиваю я, вздрогнув, и страх тут же проскальзывает в голос.

Керн и Арон тут же оборачиваются. Их взгляды цепляются за горизонт, где между туманом и серыми тенями руин начинают проступать силуэты.

— Чёрт… — хрипло отвечает Керн, вытаскивая клинки из ножен.

Сначала едва различимые, фигуры медленно движутся к нам, словно призраки, сливаясь с пейзажем мёртвого города. Ноги дрожат, шаг не ровный, а взгляд до безумия пустой…

Я сглатываю. Сердце глухо стучит в груди, а пальцы сжимают лямку рюкзака до боли.

— Это люди? — шепчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. — Чипированные?

Но что-то в их движении неправильное. Не так двигаются люди и, тем более, чипированные марионетки "Халазии". Они идут медленно, неловко, как будто однажды забыли и сейчас заново учатся этому. Их тела дёргаются, словно у сломанных механических кукол, у которых вот-вот откажут шестерёнки. А потом — внезапная остановка. Все сразу. Будто кто-то выдернул им шнуры питания.

Стеклянными, мёртвыми глазами они находят нас. Десять… Нет, больше. Их лица безжизненны, губы чуть приоткрыты, как у настоящих мертвецов. Они смотрят словно сквозь нас.

— Кто это? — мой голос почти срывается, дрожит, как натянутая струна.

Керн напряжённо отвечает, и от его слов по коже ползут мурашки:

— Это уже не люди.

И стоит одной фигуре издать короткий, чужеродный звук — влажный, с хриплым присвистом, — как вся группа дёргается, оживает. Их движения становятся резкими, ломаными, как у хищников, почуявших добычу. Головы дёргаются на тонких шеях, руки подрагивают, а ноги, казалось бы, ещё секунду назад такие неуклюжие, теперь несут их вперёд быстрыми, рваными шагами.

— Лия, быстро прячься за мной! — кричит Керн, резко оттесняя меня назад.

Арон встаёт рядом. Его клинок сверкает в слабом, пыльном свету, и сердце у меня уходит в пятки.

Мы не успеем убежать.

Странный и очень неприятный звук разрывает напряжённую тишину — нечто среднее между треском ломающегося металла и влажным хрустом, от которого по позвоночнику пробегает дрожь. Ветер поднимает пыль, она стремительно взмывает вверх, заполняя пространство густым, удушливым облаком. Горький привкус земли оседает на языке, мелкие песчинки скрипят на зубах. Я инстинктивно прикрываю лицо рукой, но это не спасает — мельчайшие частицы царапают кожу, липнут к губам, оседают на ресницах.

Мир вокруг будто замирает. Те странные люди, что ещё мгновение назад неуверенно двигались к нам, внезапно останавливаются. Все разом. Как будто кто-то нажал на паузу. Их головы чуть подрагивают, дыхания не слышно. Только пустые, стеклянные глаза уставились в никуда, потеряв цель.

Но от этого становится только страшнее.

— Что это было? — мой голос срывается на крик, пытаясь перекричать ревущий в ушах звон. Сердце бешено колотится, а руки дрожат.

Я цепляюсь за куртку Керна, боясь, что потеряю его в этом душном мареве пыли. Мой взгляд находит Арона. Он стоит, застыв, но он готов рвануться в бой в любую секунду. Его пальцы крепче сжимают рукоять клинка.

Он неотрывно следит за этими существами.

Керн не отвечает. Только крепче сжимает свои ножи, и я замечаю, как по его пальцам пробегает едва заметная судорожная дрожь. Его взгляд — напряжённый, цепкий, как у зверя, загнанного в угол, но всё ещё готового драться. Он неотрывно следит за фигурами впереди, выжидая, оценивая…

И они снова начинают двигаться.

Сначала медленно, словно пробуя наощупь и проверяя нашу реакцию, а затем — резкими, рваными рывками, точно те же сломанные марионетки, у которых дёргаются спутанные нитки. Их шаги ускоряются, превращаясь в беззвучный, леденящий душу, бег. Они несутся на нас, словно хищники, почуявшие запах крови. Их