Ты меня предала - Екатерина Котлярова

Глеб приходит в себя. Поднимает голову и скулит, когда видит телефон в моих руках.

— Занятно, Глеб. Знаешь, самое хуёвое во всём этом, что я относился к тебе, как к брату, — с горечью говорю я. — Ты, мразь, плакался, как хуёво тебе живётся.

— Мне нужны были деньги, — орёт отчаянно. — Я всё проиграл в казино! Диана сказала, что если я не верну все деньги, отложенные на квартиру, уйдёт! Я… Алексей Дмитриевич, мне не оставили выбора. Я должен был…

— Как я должен тебя сейчас убить? — спокойно интересуюсь, доставая из кармана пачку сигарет.

— Нет, молю Вас. Пожалуйста! Я всё сделаю, что Вы попросите.

— Ты убил моего ребёнка, — зажимаю между губами сигарету, подношу зажигалку, втягиваю дым.

— Я не знал, что она беременная. Я не хотел. Я хотел соскочить. Я хотел помочь Вам. Хотел, чтобы Вы помирились, но… Они угрожали моей невесте! Я не мог иначе.

Я склоняю голову к плечу. Рассматриваю щенка, которого когда-то вытащил с подвала, где проходили нелегальные бои. Рассматриваю мразь, которой дал второй шанс в этой жизни.

— Чего тебе не хватало, Глеб? — качаю головой. — Я дал тебе всё, в чём ты нуждался. Квартиру, деньги, работу.

— Простите. Молю, простите.

— Ты отвозил её домой в тот день. Видел, как плохо ей было. Видел… — сжимаю кулаки. — Неужели совесть не дрогнула?

Молчит. Я медленно выдыхаю из лёгких дым. Смотрю на щенка, который отводит взгляд и думаю о том, что моя женщина сделала меня слишком мягким. Три месяца назад я бы убил его, даже не раздумывая. Застрелил предателя.

— Пошёл вон из моего дома, — я поднимаюсь с пола. — Если ты ещё раз попадёшься мне на глаза, я тебя убью.

Дважды говорить не приходится. Щенок срывается с пола и, не обращая внимания на простреленную ногу, сбегает. Я усмехаюсь. Кидаю взгляд на стол. Перед глазами тут же начинают мелькать картинки того, как я брал на нём Веронику.

Провожу ладонью по столешнице, а потом разом сметаю всё, что на ней стоит. Ярость рвётся наружу. Я крушу кухню, но боль продолжает рвать грудину.

Когда на кухне не остаётся ничего, что бы можно было сломать, выдыхаю. Замираю и смотрю на разбитые костяшки пальцев. Дышу надсадно, а затем направляюсь в комнату, чтобы переодеться. Я собираюсь вернуться в больницу к Веронике.

Знаю, что она снова попытается меня прогнать. Знаю, что ей нужно время, чтобы меня простить. Но я физически не могу быть далеко. Еду в больницу. Открываю дверь в палату и вижу, что моя женщина в палате не одна. Притворяю дверь, прислоняюсь спиной и слушаю её тихий голос.

Снова готов выть от безысходности. От ярости. От желания кого-то убить.

Она такая хрупкая. Нежная. И вся сука моя. От кончиков светлых волос, запах которых превращает меня в скулящего от восторга щенка, до кончиков пальцев на ногах. Когда она засыпает, я закрываю дверь и сажусь в кресло, расположенное напротив палаты, в которой Веру разместили.

Уехать домой, пока она здесь, не могу. Сижу в кресле всю ночь, не замечаю, как отрубаюсь. Просыпаюсь от того, что меня пинают по ноге. Распахиваю глаза и смотрю на разъярённую подружку Веры. Ирина сжимает кулаки, склоняется к моему лицу и выплёвывает с ненавистью:

— Пошёл отсюда! — веду бровью и ухмыляюсь. Она мне определённо нравится. Боевая женщина. — Ты глухой? Или отбитый? Уйди! Хватит издеваться над Вероникой. Хватит! Ты сполна натворил.

— Нет.

— Нет? Тебе недостаточно? Недостаточно того, что ты вышвырнул её из своей жизни, поверив фотографиям? Недостаточно того, что разыграл сцену перед всем отделением? Недостаточно того, что она ходила все два месяца, как приведение? Недостаточно того, что оттрахал её в туалете и оставил, как девку уличную? Недостаточно того, что она потеряла ребёнка?

— Нашего ребёнка, Ирина, — отвечаю спокойно, хотя каждое слово бьёт прямо в цель. — Я был неправ. Я искуплю свою вину.

— Искупишь? — рычит женщина. — Новые нервные клетки ей угробишь? Снова будешь её изводить до нервных срывов?

— Ирина, — поднимаюсь, нависаю над женщиной и вежливо улыбаюсь, — Вы, не сомневаюсь, хорошая подруга, но иногда не стоит лезть в чужие отношения. Мы взрослые люди, сами разберёмся.

— Ника слишком чувствительный человек! Вы её просто морально задавите. Оставьте её в покое. Дайте ей спокойно жить.

Молчу. Рассматриваю лицо женщины и не нахожу, что ответить, чтобы не оскорбить. Ирина тяжело вздыхает. Жуёт нижнюю губу, после чего тихо интересуется:

— Скажите честно, Вы любите её?

Я сощуриваю глаза. В груди поднимается волна бешенства. Какого хера я должен перед кем-то отчитываться? Мои чувства в женщине в палате касаются только нас двоих. Но я наступаю на глотку самому себе и всем своим убеждениям, выдыхаю одно слово:

— Да.

Ирина склоняет голову к плечу и долго молчит, рассматривая меня. Потом с сожалением выдыхает:

— Хоть и редкостный Вы мудак, Бунтарёв, но не могу ничего с собой поделать. Вы мне нравитесь. Несмотря на всё то, что Вы сделали. Да и если посмотреть… ничего преступного… — я вскидываю брови вверх. — Вы понятия не имеете, сколько я видела женщин, которых избивает муж. Сколько изнасилованных девчонок проходило через мой кабинет. И, к моему сожалению, их слишком много. Я не туда свернула наш разговор, — качает головой. — Я искренне люблю Веронику, Алексей. Как хорошего врача, как человека, как коллегу и как подругу. И я могу поклясться, что более доброго и кроткого человека я не встречала. Последние три месяца изменили её. Вымолите у неё прощения, Алексей. Сотрите из памяти всю эту мерзость. Она любит маргаритки и живые цветы. И она любит Вас. Поступите, как мужчина, сделайте эту женщину счастливой.

Ирина сжимает моё плечо и начинает уходить.

— И простите за грубость, Алексей. Я иногда веду себя не профессионально, когда дело касается любимых людей. И я соболезную.

— Спасибо, — скупо киваю я.

— Отвезите её домой, пожалуйста. Я ей обещала, что это сделаю я, но… Вам нужно поговорить.

Ирина уходит, а я провожаю её взглядом. Потом направляюсь в другую сторону, где видел небольшой цветочный магазин в торце частной клиники. Покупаю небольшой, нежный букет цветов. Захожу в продуктовый и возвращаюсь в клинику, захожу в палату Веры.

Она тут же садится на кровати и смотрит на меня. Застываю в проёме, впервые чувствуя себя… неуверенно. Как школьник, который опоздал на урок. Раньше я брал всё, что хотел. Брал её, когда хотел. Знал, что она хочет. Чувствовал, что стесняется. Но сейчас я не знаю, как себя вести.