Я с тобой не наигрался, детка! - Солянка

Но по какой-то неведомой причине все хотят именно это обсудить.

— Ох, какая молодежь нынче обидчивая. Ну-ну, вот тащишься за парнем, и что? Обратно с животом к матери побежишь? Эх, все мы, девки, в юности безголовые. Послушай, что говорят. Доучилась бы.

— Спасибо за мудрость, — остаюсь предельно вежливой. — Я пойду.

Поднимаюсь, мечтаю телепортироваться в комнату общежития. Как-то бесит все.

Мне везет, что перевожусь, как нормальный человек — летом. Решилась бы в середине года, ко мне бы не пристал только ленивый. Даже сейчас умудряются доставать с идиотскими вопросами.

Из-за этого я закрыла все социальные сети и сильно проредила список друзей.

Забрав документы и покинув здание, ощущаю некую свободу. Словно с меня скинули тяжеленный груз.

Москва — город большой, для меня огромный. И там я полностью погружусь в предстоящие проблемы, в новую работу и учебу. Часть меня радуется, восхищается, безумно ждет отъезда. Вторая часть продолжает ныть и плакать. Страдать по Матвею. Не хочет покидать насиженное место. К этой части я не прислушиваюсь.

Через дорогу меня ждет Данилова. Мы договорились отметить это дело, посидеть в студенческой кафешке, пересечься с одногруппниками. Она машет мне, и я, убедившись, что никого нет, не спеша шагаю по зебре.

Натужно улыбаюсь, постоянно перебарываю себя.

Внезапно подруга меняется в лице. Одновременно раздается крик Антохи и оглушительный рев движка.

Все как в замедленной съемке. Поворачиваю голову влево, наблюдая за тем, как с той стороны резко сорвалась белоснежная иномарка. Ахматовская тачка.

Подлетаю, и в глазах темнота. Все в пелене, в тумане.

— Это тебе за мое исключение, ска, — слышу голос Ахматовой.

У меня все тело ноет. Не чувствую рук или ног, сплошную боль в моменте. По затылку словно увесистым гаечным ключом прошлись.

— Кира! — рядом плачет Аленка. — Да вызовите скорую, чего пялитесь.

И я отрубаюсь.

* * *

Очнулась в палате, не сразу осознав, где нахожусь. Правда, память услужливо подставляет картинки яркими вспышками.

Догадываюсь, что это больница, потому что на ноге огромный гипс, на шее бандаж, а одна рука в фиксирующей повязке.

Двигаться невозможно. Любой рывок приносит мучение. В горле все пересохло.

Стараюсь не паниковать. Хочется позвать кого-нибудь, но вместо звуков из меня вырывается только хрипота.

И пока я судорожно пытаюсь не рыдать, за дверьми что-то происходит.

— Я этого так не оставлю! — Я узнаю в истеричной интонации маму. — Не оставлю, слышишь? Надо будет, до Верховного суда дойду, в Гаагу напишу, если потребуется.

— Марина, перестань. Сейчас твои вопли ничем не помогут, — успокаивающим тоном произносит Валерий.

Сколько же я валяюсь? Успели и гипс наложить, и родителей вызвать.

— Марина Игнатьевна, мне жаль. Поверьте, никто и не собирается оставлять это просто так. Но я бы хотел, чтобы вы допустили меня к вашей дочери.

— Нет, ублюдок, — поражаюсь ей. От мамы я никогда таких слов и не слышала. — Попробуй туда войди, я еще вашей семейке преследование запишу. — Твари, убийцы!

— Марина, я сам поговорю. — Снова вклинивается отчим. — Иди, проверь Киру. Вдруг она пришла в себя. Врач сказал, что наркоз скоро прекратит действие.

Прикрываю глаза и боюсь реакции. Скрипит створка, до меня доносятся шаги и чужие всхлипы.

— Детка, — мама садится рядом. — Что они с тобой сделали? Лично бы придушила ту стерву малолетнюю.

Приходится совершить новое усилие, чтобы перестать жмуриться и ответить ей.

— Мам...

Для меня мама как в дымке. Лицо не разглядеть, но общие очертания видно.

— Ой, Кира, — вздрагивает она, едва не выронив бутылку из рук. — Ты в сознании?

— Да, — морщусь. Говорить не менее сложно, чем шевелиться. — Дай попить, можешь рассказать, что произошло? Как я здесь оказалась?

Сначала она долго вздыхает и отнекивается, но через десять секунд язык развязывается.

О том, что меня сбила Вероника Ахматова, я и так знала. Тяжело не заметить это лицо, пылающее ненавистью, когда сталкиваешься с капотом ее машины, бьешься о ее стекло, а потом сваливаешься под колеса. Данилова и Антон вызвали скорую, не дали уехать припадочной.

Нику забрали в полицию, и вроде как она проходит медицинское освидетельствование, что изрядно раздражает мою родительницу. Мама боится, что полоумная дура не понесет никакой ответственности.

Меня привезли в городскую больницу, и сюда примчался отец Вероники, быстро оплатил мне частную палату, но теперь требует беседы со мной. Мама, естественно, ему отказывает, а я...

Я тоже не желаю видеть всю эту семейку. У меня в мыслях одно: а как же моя поездка?

— Кир, — мама очень осторожно гладит меня по плечу, скорее даже не меня, а воздух, боится дотрагиваться. — Там внизу твои друзья. Уже несколько часов сидят. Их можно к тебе впустить? После доктора, конечно.

— А кто?

— Алена твоя, — она фыркает. С некоторых пор Данилову недолюбливает, считая, что я уехала из дома из-за ее уговоров. — И два парня. Антон и Матвей, кажется.

От шока прикусываю себе язык. Думаю...

— Мам, нет. Никого не надо. — Могла бы отвернуться, отвернулась бы. — Алену завтра попроси приехать, а других я видеть не хочу, ладно?

— Ладно, детка, — она очень быстро соглашается. — Ты меня прости, что я за тобой так плохо следила. Я отсюда никуда не денусь. Буду здесь и днем, и ночью. Никого не пропущу. И Ахматова этого.

— Да, не пропускай, — жалею себя по-детски.

Так проходит день. Врач сообщает, что травмы серьезные, но спокойно лечатся в стационаре. Что гипс мне носить не меньше трех недель, а бандаж с шеи снимут дней через шесть. У меня сотрясение, но средней тяжести.

В общем, жить буду. Отделалась легко, потому что Ахматова не успела разогнаться.

Как я жалею о тех сказанных словах, стараюсь не думать, что они стали катализатором, но ведь и частично виновата я. Мама говорит, что это девчонка дура, а я продолжаю проклинать именно себя.

Еще я видела себя в зеркале, и от отражения мне стало плохо. Попросила его больше не показывать.

На следующее утро в палате появляется Аленка.

— Господи, я так за тебя перепугалась, — она держит меня за руку. — Кир, молись, радуйся, что жива осталась.

— А что с Москвой? — Я чуть ли не плачу. — Ты писала тренеру?

Данилова кривится.

— Ты больная? Конечно, я сразу написала. Она нас ждет. Тем более что начало как раз через месяц. Кир, ну, — садится поближе, — не парься. — Отлежишься, придешь в себя.

— Мы ничего не пропускаем? — раздражает, что веду себя как капризный ребенок.

— Нет, ничего, — сочувствует девушка. — Единственное...

Она замолкает, а я готова ее придушить. И придушила бы, да двигаюсь еле-еле.