Я с тобой не наигрался, детка! - Солянка

Я очень старалась не хромать, чтобы Матвей, да и другие ребята не волновались. Честно полагала, что минутный танец ничего страшного со мной не сделает. Но выполняя движения, осознала, что нога распухает.

А еще в толпе я вылавливаю лицо Ахматовой. Она-то что здесь забыла? Не верю, не хочу верить, что это она. Кто бы ее пустил в раздевалки чужого клуба. Вероника улыбается, пялится на меня, играет бровями, словно знает, что мне дико больно.

И я запинаюсь. Мышцу сводит, теряется равновесие, и я плашмя лечу на твердую поверхность.

При всех.

На выступлении.

А дальше все будто в тумане. Очень много лиц, вопросов. Все подходят и расспрашивают о самочувствии. Даже местные медики прибежали. Относят, как маленькую, до лавки. На экране включается рекламный блок, но люди, сидящие на трибунах с мест повставали, чтобы рассмотреть, что же происходит внизу. Всем любопытно.

Я горю, мне очень стыдно, потому что я ненавижу непрошеное внимание. И за Лизу беспокоюсь, все ей запорола.

— Детка, все плохо? — крутится рядом Зарипов, постоянно зарываясь пальцами в своих волосах. — Очень больно?

— Отойдите, пожалуйста, вы мешаете, — рявкает на него сотрудник в голубой форме.

— Матвей, быстро сюда! — вопит тренер Барсов, подзывая спортсмена. — Вам пора.

И пока врач что-то колдует с перевязкой, стянув с меня носок, я слежу за игрой брюнета.

Видимо, я отвратительный талисман. И очень повлияла на настроение парня.

Он выбит из колеи и разъярен. Ведет себя грубо, расталкивая соперников. Складывается впечатление, что это их он винит в моем падении.

— Девушка, — цокает врач, — перестаньте елозить. У вас осколок в ноге глубоко забился.

— Насколько глубоко? — интересуюсь я, хотя почти не слежу за тем, что мне объясняют.

Из-за поведения Матвея ребятам назначают штрафной. И они пропускают несколько очков.

— Вы меня слышите? — трогают меня за плечо. — Не смогу вытащить, поедешь в хирургию.

— Только не в хирургию, — я буквально умоляю женщину в костюме.

— Тогда на носилки перебирайтесь. Я в кабинете попробую, — раздражается она. — А в этом дурдоме невозможно.

Меня уносят, точнее, увозят. И, естественно, Зарипов это подмечает. За спиной слышу свист, разочарованный гомон болельщиков. Барсы больше не ведут.

Я кусаю губы от напряжения. Это же для ребят не просто игра — выход из группы. А Зарипов доигрывает с ними последний матч. Подводит всю команду, потому что... потому что...

Потому что я много на себя взяла. Сидела бы на скамейке, никому бы не мешала. Нет, мне надо было доказать, что я великий спаситель. А я не спаситель, а дура долбанутая.

К счастью, женщине по имени Людмила удается вытащить мелкую стекляшку. И после секундного болезненного рывка, после ощущения искр из глаз, пришло облегчение.

Врач обработала рану, перевязала, нашла меня тапки, похожие на те, что кладут в поездах и отпустила восвояси. Меня чуть не стошнило от вида крови на полу. Это из-за маленького осколка столько натекло?

А как врач ругалась, то на меня, то на подлых идиоток, которые не осознают последствий своих поступков.

Выходила я от Людмилы в образе побитой собаки, хромала, немного постанывала и честно предполагала, что за дверями медицинского кабинета меня будут ждать. Та же Данилова, например.

И ошиблась. Пришла в полное недоумение.

Взглянула на часы, висевшие в коридоре, прикинула, что сейчас большой перерыв между схватками, и медленно поплелась в раздевалку, надеясь по пути встретить кого-то из знакомых.

В этом спорткомплексе я едва ориентировалась. Вроде набрела на нужный поворот, но остановилась, услышав, что за стеной назвали мое имя.

— Посмотри, до чего ты себя довел? — ругался Равиль Дамирович. — Тебе надо уходить гордо, красиво. Не портить свою репутацию. Здесь даже тот тренер, что пригласил тебя в Москву, а ты разнылся из-за какой-то девчонки. Я тебя не узнаю.

— Пап, — лениво отвечал Матвей, — отстань. Это не твое дело, теперь не твое.

— Не мое? — вспыхивает праведным огнем старший Зарипов. — Прости, я дров наломал, виноват. Но пусть я не твой менеджер, но остаюсь твоим отцом. И обязан тебя предупредить: девушка тянет тебя в пропасть.

— Ты все сказал? — тон Матвея не меняется. Он расслаблен, недоверчив.

— Не все. — Талдычит ему Равиль Дамирович. — Отношения не должны быть такими... токсичными. Эта Ратникова должна тебя вдохновлять, помогать, делать лучше, а не создавать ситуаций, чтобы ты из-за нее позорился.

— Ага, снова Ахматову мне подсовываешь? — огрызается Матвей. — Деньги не пахнут? Тебе напомнить, что шмара ничем не побрезговала. Хрень ей какую-то подсыпала. Ты реально считаешь, что Кира хуже?

— Не считаю, прости. И этот вопрос не в деньгах. Просто я хочу видеть твои успехи, а падения... — он хлопает парня по плечу, — падения оставь неудачникам.

Меня словно выворачивает. Блин, почему мне совестно?

— Па, я разберусь сам. Ценю твое мнение и все такое...

— Не ценишь.

— Вау, даю приз за внимательность. Может потому, что ты несешь дикую чушь. Да, я переживаю за Киру, да мне жаль, что ей больно. И это повлияло на мою игру. Но отчего ты полагаешь, что это что-то очень значимое и весомое? Я уеду, мы расстанемся. Для чего ты стараешься? Это и без твоего участия произойдет.

Матвей высказался, а я за стенкой задохнулась.

Ничего весомого и значимого? Он уедет, мы расстанемся? Я боялась это признавать, но догадывалась, что я очередная игрушка, которую он использует, а потом выкинет, ради новой и более яркой.

Боль от стекляшек и рядом не стоит от удара, который я получила сейчас. Единственное, что хоть как-то успокаивало, что свои признания и мысли я держала при себе.

Сползаю по стенке. На щеках уже мириады слез. Но я как мазохистка, продолжаю свою казнь, не ухожу, вслушиваюсь.

— Расстанетесь? — спрашивает отец Матвея.

— Да, — отрезает баскетболист. — Кира останется в городе. Я уеду в Москву. В отношения на расстоянии я не верю. Будь добр, не мешай. Лучше помоги. Ты выполнишь то, о чем я попросил?

Его отец протяжно вздыхает.

— Полицию я уже вызвал, запись с камер изъял. Тот, кто виноват в происшествии, быстро отыщется. В раздевалках съемки нет, но можно вычислить всех тех, кто входил.

— Вот и отлично. Ты туда свою энергию направь, а нос в мою кровать не суй.

В кровать? Чем больше он говорит, тем мне хуже.

Отползаю от двери, чтобы меня никто не заметил. Догадываюсь, что мужчины вскоре выйдут, а я не хочу предстать перед ними вялой размазней.

Чудом нахожу туалет, запираюсь и даю волю рыданиям. Заткнуться не могу, вою в кулак.

Обидно, безумно обидно. Я намеревалась поехать в Москву с ним...