Я с тобой не наигрался, детка! - Солянка

— Кир, прости. Я поеду раньше. Мне надо проверить квартиру. При необходимости буду искать другую. Подать документы в институт. Не за меня одну, за нас двоих. Я даже звонила нотариусу, выяснить, можно ли позвать его сюда, чтобы ты подписала доверенность. Пока ты лечишься, я все сделаю. — Она прячет взгляд, осознаю, что ей совестно. — Ты не обижаешься, если я уеду?

Как я могу обидеться? Я страдаю и бесполезна, а Данилова в кои-то веки проявила инициативу. Все разузнала, и нотариусу позвонила. Естественно, я любую доверенность подпишу, лишь бы планы не нарушились.

Заверяю ее, что все в порядке. Мне будет ее не хватать, но здесь мама в роли неистового цербера, а до появления Алены заявились девочки из поддержки. Плюс, я никогда не стремилась ко всеобщему вниманию.

Информация от Алены действует положительно. Проходит еще несколько дней, и я встаю. Наконец-то добредаю до душа, упаковав свой гипс в мусорные пакеты. Учусь передвигаться на костылях. Упрашиваю маму не брать больничный и вернуться на работу.

Потихоньку расхаживаюсь.

Ахматов старший оплатил мне отдельное лечение и комфортабельную палату на одного, нарабатывает очки перед следствием. Меня посещали сотрудники правоохранительных органов, и я давала показания, поведав о том, что это не первый случай со стороны Вероники. Никто ничего не объясняет, но по студенческим чатам доносятся сплетни, что девушку отвезли на малую родину, что там закрыли в лечебнице, пока она ждет приговора. На справедливое наказание не рассчитываю, но мне спокойнее знать, что она где-то далеко.

— Добрый день, простите, если потревожила, — в палату входит женщина с темным цветом волос. — Я только поступила, решила познакомиться с соседями.

Лежу я одна, но это очень условно. Душевая и стол с холодильником рассчитаны на двух человек. И признаться честно, данный факт меня не расстраивает. Надоело пересчитывать ребра в вентиляционной решетке, пялиться в телевизор и включать комедийные сериалы на ноутбуке.

— Здравствуйте, — приподнимаюсь я.

— Не хотите чаю? — предлагает женщина. — У меня и выпечка, и печенье, и сладкое.

Соглашаюсь и знакомлюсь.

Новую пациентку зовут Эльнара. Она приехала на обследование со старой травмой ноги. Она очень веселая, смешливая, пусть между нами и разница поколений. Ей больше сорока, но она очень приятная. Рассказывает, что у нее сын, которым она безумно гордится, грустит, потому что видится редко из-за его карьеры. Эльнара в разводе, жалеет, что потеряла семью.

— Правда, сбила? — ужасается она, выслушав мою историю. — Кошмар какой. Это от недостатка воспитания.

Подобные углы сглаживаю. Не реагирую. Воспитание воспитанием, но и характер у Вероники свой собственный. Не могу возложить всю вину исключительно на ее родителей.

Как-то само собой выходит, что делюсь с соседкой всем, включая последние злоключения. Она посторонняя, я выговорюсь, и никогда с ней не встречусь. И эта ее жалость, сочувствие как бальзам на сердце.

— А ко мне завтра сын приедет, — мечтательно произносит Эльнара. — Я его почти год не видела. Я же живу в Москве, просто привыкла ходить к этому врачу. Хочешь, познакомлю? Он тоже спортсмен.

Я тушуюсь. Да и к парням у меня теперь отношение под знаком «минус».

— Да мне не до знакомств, — морщусь я, помня о том, какие у меня синячищи под глазами. — И сама скоро уеду.

— И что? Кирюш, — называет меня ласково, — ты мой номер запиши, запиши, — настаивает она. — Такая девочка хорошая, гимнастка. Вылечишься, будешь краше прежнего. А то, что тебе какой-то козел попался, не показатель. Знаешь, какой у меня мальчик хороший...

Знаю, все матери про своих детей так говорят. Подозреваю, что и Ахматов когда-то дочуркой гордился.

Мы ложимся спать, разбредаясь по палатам. Эльнара реально подняла мне настроение. Номер я записала, но не из-за сына, а из-за теплоты, которую излучала женщина. Дружелюбная, где-то набожная, но не навязчивая. Одним словом, добросердечная. Блин, как мама.

То ли этот разговор, то ли подошел срок, но утром захотелось отказаться от костылей. Или просто покинуть больничные стены.

Врач меня осмотрел, пришел к выводу, что через пару дней готов выписывать, но ждет на снятие гипса, и этими новостями я спешу поделиться с соседкой.

Заковыляла к ней через коридор, улыбаюсь, но перед дверьми нос к носу сталкиваюсь с Матвеем.

Тот притащился с тортиком и букетом.

И весь его груз падает на пол при виде меня.

— Детка...

— Матвей, — останавливаюсь.

Пульс учащается, а в глазах образовываются темные точки. Одна, две, три, и я уже ничего не вижу.

Теряю равновесие, попутно матерюсь.

Из нашей комнаты на шум выбегает Эльнара.

Чувствую, как меня подхватывают чужие руки, как эхом разносится по этажу звук от упавших костылей.

— Мам, — протягивает испуганно Зарипов.

— А, так это ты тот самый козел, — заключает Эльнара. — Матвей, ты меня очень разочаровал. Положи девушку на кровать. Вызови врача. Сын, ну букетом тут не отделаться, придется в ювелирный ехать.

Глава 11. Матвей

— А, так это ты тот самый козел, — произносит насмешливо мама. — Матвей, ты меня очень разочаровал. Положи девушку на кровать. Вызови врача. Сын, ну букетом тут не отделаться, придется в ювелирный ехать.

В голове сумбур, а на руках распласталась Кира. И что делать? Я к таким вывертам совсем не готов.

Несу ее до комнаты, пока мама придерживает дверь, оставляю на кровати и бегу до поста с медсестрой.

Какого хрена Ратникова здесь? Почему лежит рядом с матерью?

И тут я выругиваюсь вслух, не осознаю данный факт, почему мама называет меня «тем самым козлом»? Я-то что ей сделал?

Медсестра смотрит на меня с пренебрежением и неприязнью. Конечно, обратился к ней не по-человечески, начал с мата.

— Извините, — тру затылок. — Там, в пятой палате девушка рухнула.

— Видела я, видела. — Морщится женщина. — Сам ее, небось, довел. Сейчас доктор придет, а ты костыли занеси и не мешайся. Поразводят девок, обманут, а мы им тут капельницы ставь, ухаживай. Злости на вас нет.

Впрочем, она и сама тащится в указанную палату, проверяет детку. Мне дальше порога пройти не дает, еще и дверь закрывает, объясняя, что посторонним входить не велено. От безысходности иду к маме.

— Матвей, — родительница выпрямлена, будто палку проглотила, — это что за фокусы? Это влияние твоего папаши? Я тебя таким не растила.

— Мам, да каким? — я честно недоумеваю. — О чем речь? Почему Кира свалилась?

— Ты не знаешь? — ахает она. — Серьезно?

И потом выражение на лице женщины меняется. Просыпаются нотки сочувствия. Но направлены они не на меня, а к той, кто лежит за стенкой.

— А я, по-твоему, прикалываюсь? — Сажусь в кресло,