Я с тобой не наигрался, детка! - Солянка

И вдохновилась. Из-за Матвея решилась написать тренеру, уже получила подтверждение и готова метнуться с ним на край света. Благо я рассудок не потеряла. Слава богу, что не потеряла.

Умывшись, посмотрев на себя в зеркало, преисполняюсь какой-то мстительной решительностью. Пошел он...

К тренеру поеду все равно. С Даниловой. Ему ни о чем не скажу.

Будем вместе с Аленкой снимать квартиру и добьемся успехов на своем поприще. Не всем быть звездами в спорте, кто-то должен и тренировать. И плевать мне будет на Зарипова, на Ахматову, на всех, кто будет против. Разберусь во всем сама.

В туалете я пробыла долго, до окончания матча. Сидела там, пока не удостоверилась, что припухлость на лице спала, что никто не заметит, что я плакала.

— Кира, — встречает меня подруга. — Я уже три круга по спорткомплексу накрутила. Куда ты пропала?

— Прости, — каюсь и после шепчу. — Позже поговорим. Я хочу расстаться с Матвеем.

— Что? — ее возглас нарушает тишину в раздевалке.

Другие девчонки поднимают на нас недоумевающий взгляд.

— Не ори, в номере расскажу. Он заслужил.

— Если заслужил, то ладно, — она грустно вздыхает. — Хотя жаль, вы очень красивая пара.

— Не нуди. — Морщусь я. Мне эта жалость ни к чему.

— Прости, не буду.

Потом завершается игра. Мне доносят, что «Барсы» победили, пусть и Зарипова отправили на скамейку запасных. Ребята выходят из группы, и этому факту радуется и команда поддержи, и сами баскетболисты, вытянувшие тяжелую игру.

На выходе нас встречают сотрудники арены. Допрашивают меня, Лизу, наших организаторов. Долго приносят извинения, обещая найти виновных и держать в курсе о расследовании. Где-то в толпе я замечаю выходящую Веронику.

Есть безумное желание указать на нее, но у меня нет никаких доказательств.

Сердце на части разрывается, а мне приходится улыбаться. В автобусе на меня пялится Матвей, а я сажусь с Аленкой, обнимаюсь с ней.

Нам явно надо поговорить, но в это мгновение мне не хватает слов. Что ему сказать? Что я все подслушала? Стараюсь быть от него подальше, не беру телефон в руки, чтобы не видеть сообщений, не выхожу на ужин в отеле, прячусь. И мои уловки срабатывали на отлично, но и Матвей не идиот. То ли ощутил мое негодование, то ли соскучился по временной кукле. Постучался к нам в номер, когда Данилова была в душе.

— Кира, — долбит он с силой. — Кира, выйди, пожалуйста! У тебя что-то произошло? Я тебя с матча не видел.

Нехотя отрываюсь от журнала, валявшегося на стойке. Зарипов не уймется, я уверена.

Понятия не имею, как смотреть в его бессовестные глаза, изображать спокойствие и невозмутимость. Я не умею так. Когда мне больно, мечтаю голову в песок зарыть. И я предельно честная.

Приходится идти наперекор себе.

Распахиваю дверь, но его внутрь не пускаю. Растерянный взгляд парня скользит по моему телу. Осознаю, что Матвей в полном недоумении.

— Кира, да что с тобой?

Вижу, что он что-то предчувствует, бесится. Что раздражен из-за моей игры в молчанку. И я сжимаюсь от его эмоций. Мне совестно, грустно. Ощущение, словно это я над ним издеваюсь, а не он надо мной.

— Прости, — за секунду теряю самообладание. — Давай поговорим снаружи. Алена в душе.

— Мы можем пойти ко мне, — предлагает он, изгибая бровь. — Руслан не будет ночевать.

— Да? — хмурюсь.

Жалость и сочувствие как рукой снимает. Они все такие, что Руслан, что Матвей, другие баскетболисты вряд ли лучше. Лиза правильно делает, избегая Антона.

Почему мне должно быть стыдно за свои поступки? В конце концов, Зарипов меня рассматривает, как очередную девочку в постели.

— Нет, к тебе не пойдем, — замираю и двигаюсь в укромный уголок в коридоре гостиницы.

— Почему?

Потому что я рядом с тобой теряю разум. И прекрасно осведомлена, что тебе ничего не стоит замять назревающую ссору одним поцелуем или нежным касанием. Нет.

Но вслух произношу другое.

— Матвей, ты уже начинал этот разговор. — Опускаю подбородок и тереблю ногти. — Я очень долго об этом думала...

— Да, кажется, я понял, — трет он шею. — Ты очень долго думала, и надумала очередной идиотизм. Что на этот раз случилось? Тебе кто-то что-то сказал? Это из-за того, что ты пострадала? Кир, не бойся. Ситуацией уже занимаются. И наши организаторы, и мой отец...

Когда он упоминает об отце, я вспыхиваю... И вру.

— Все это к делу не относится. Ты уезжаешь, а я останусь в городе.

— Остаешься? — он прищуривается. — Определилась?

Мне, кажется, или тон в его голосе изменился. Превратился в ледяной, обжигающе холодный.

Он не уговаривает, не предлагает поехать с ним. Просто спрашивает, определилась ли я.

— Да, получается, что определилась, — отворачиваюсь, испугавшись, что по щекам поползут слезинки.

Хочу выползти, считая, что беседа закончена, и мы изъяснились максимально кратко. Можно собой гордиться.

— Нет, детка, — Зарипов меняется, становится жестким и мрачным. Хватает за руку, резко разворачивает и не дает уйти. — Хочешь со мной порвать, говори мне в глаза. Только объясни, будь добра, а что произошло за несколько часов? Чем я успел тебе досадить?

— Отстань, мне больно, — сжимаю зубы, чувствуя, как пальцы Матвея расслабляются. — Ничего не случилось. Все равно нам бы пришлось расстаться. Зачем тянуть эту резинку? Если отрывать, то быстро...

— И безболезненно, — заканчивает он за меня. — Я понял. Что же, хорошо, Кира, — он выпрямляется. — От тебя я ничего подобного не ожидал, конечно. А с виду такая робкая, правильная.

Была бы правильная, с ним бы никогда не связалась.

Он отстраняется на несколько метров, я выдыхаю с каким-то очень мучительным, болезненным напряжением.

Рядом взмывается кулак и ударяется в стену с гулким звуком. Я испуганно охаю и жмурюсь.

По стенке ползут маленькие, короткие трещинки, под сбитыми костяшками образовалось углубление.

Матвей в ярости.

— Прости, — глупо лепечу. — Хватит. Не устраивай цирк.

Блин, да чего я-то такая жалостливая? Что бы что? Чтобы дождаться, когда он первый удар нанесет? Так он нанес, даже не осознавая. Поболтал с папочкой, поделился планами, успокоил родителя.

У меня все чувства в осколки, не собрать. Быстрее бы эта пытка закончилась, и мы оказались подальше друг от друга.

— Прощаю, — он грустно усмехается. — Ладно, Кир. Не буду гадать, какой очередной таракан в тебе поселился. Захочешь пообщаться, в Москве проездом будешь, звони, — жестом изображает телефон. — Я добрый, не злопамятный, на тебя время найду. Пересечемся... по-дружески. Может, и цирк устрою, ну, ты понимаешь какой.

Слова ранят. Этот хамский тон, как подтверждение всей несерьезности, абсурдности. И я хороша. На